— Ах! Вы только взгляните на них в профиль. Нет, нет, взгляните! Ну, не являются ли товарищ Громченко совершенно неотразимыми для окружающих… И ютятся, заметьте, на участках, лишенных элементарных бытудобств… Мы пронизаем эти участки водопроводно-поливной сетью из ценнейших труб…

— Ну что вы, — не давался тов. Громченко. — Ну какие мы неотразимые?..

— Аполлоны! — твердо куковали русалки. — Бельведерские! Мы им все пронизаем.

Конечно, в результате такого натиска тов. Громченко рухнул, хотя и не до конца: заплатил за обе дачи с «пронзением» двадцать четыре рубля. С ума сойтить!.. Мы нарочно написали сумму прописью. Акцентируя тем самым волевую несгибаемость товарища первого замначальника. Гак как другой его коллега, директор института «Штукмаш» тов. Георгиев, пал с ходу, всем телом. Этого подкараулила сирена в брюках с подведомственного опытного завода.

— Гумбольдт! — глядя в очи начальника, заявила сирена.

— Кто-кто? — насторожился тов. Георгиев.

— Ломоносов, — поправилась ведомственная погубительница. — И подумать — строит дачу, не прислушиваясь к бегу времени. Величайшая скромность. Но мы сделаем так: выпишем ему строго фондируемые материалы…

— Ни за что! — уперся тов. Георгиев. — Ни за какие деньги!

— Правильно, — подластилась коварная. — В порядке научного эксперимента…

Каково, а? Как обошли беднягу! А каким образом сбивали тов. Е. Б. Хворобова, старшего преподавателя политехнического института… Просто как в фильме ужасов! Днем он, значит, бросал в массы студентов зерна разумного, доброго, а вечером ему самому навязывали вечное в форме железобетонных упоров для дачи. И добили. Взял. Опасаясь сейсмических эксцессов в центре России.

Нет, нет, дорогие товарищи… Надо все-таки войти, почтительно постучав, и в служебное положение тов. А. Н. Пашина, замдиректора треста свекловодческих совхозов. Кто улестил его взять за бесценок особняк из госматериалов? Целых шесть своих, родных хозяйств набросились на товарища Пашина и подмяли.

— За что, братцы? — возопил из-под кучи малы соблазняемый тов. А. Н. Пашин.

— За так, — объяснили безжалостные. — Чу, прислушайся, уже везут…

По области раздавался скрип колес, стучание коленвалов и трюхотение кривошипов. На возведение одно- и двухэтажных приватных дворцов для несчастных соблазненных только за два рабочих дня сотни машин провезли без документов и путевок многие кубометры железобетона и леса, тонны металла и тысячи штук кирпича…

И тут мы опять засомневались: вдруг в самом деле по организмам указанных лиц струится ну не дворянская, а хотя бы купеческая, титтитычевская кровь? И — эхх, гуляй — не хочу!..

Возникло у нас и еще одно предположение: наверняка данные лица имеют, что называется, «руку», либо выпали из поля зрения. Ринулись мы на этот раз в инстанции и снова не угадали: добрая часть этих граждан решительнейшим образом наказана, хотя многие — ничего, отделались легкой дрожью в коленках…

И вот, смотрите: соблазненные обратно угодили под суд истории, а соблазнители, бросив их в лучах «комсомольского прожектора», скрылись в тени. Где тов. Батурин, один из руководителей строй-треста, навязавший частным лицам стройматериала на десятки тысяч рублей? Куда спрятался тов. Зубков из «Стройобъединения», искусивший покинутых на три миллиона кирпичей? Ау!.. Трудно.

Мы ведь и по себе знаем. Не в каменном веке. Соблазн изменился с прогрессом техники, с развитием телефонов. Только мы сели за это исследование, как раздался медовый звоночек:

— Алло, — пропела сирена, — эго Ильф и Петров? Хотя, пардон, пардон, при чем тут эти сатирики! Товарищ автор, признайтесь: в душе вы — совершенный Бальзак, Лида Чарская. Вас, ясно же, тянет написать о нас не фельетон, но нечто светлое, конструктивное… А мы вам рубероида для творческого полета… Годится??

«ПЛАХОЙ О-ТЕС»

Отец Карзинкин вел свою дочь Светлану на приемную комиссию. Подчас он останавливался, чтобы передохнуть от гордости, стеснявшей его хилую грудь. «Пусть, — думал он, — в бухгалтерии за глаза говорят, что лично я рахитичный. Вы посмотрите на дочь! В бассейне как морской волк, на детском фигурном катании приз отхватила. Это — два. Буквы и цифры…»

Тут в карзинкинской душе шевельнулось и сомнение. Светлана читала с огромным чувством, но не совсем отчетливо, разбивая каждое слово на части, как мотыгой, так что вместо, например, слова «отец» получалось: «о-тес». Бабка и дед бились с внучкиным чтением целый год, но сам Карзинкин это дело игнорировал, придавая значение в основном физическому воспитанию. «Зато какое здоровое дитя, — продолжал думать папаша, — не то что в наши военные времена. Какие были витамины? Можно сказать, один табак».

Тем не менее сбивчивые слухи о конкурсах на вступительных экзаменах, а также страшные россказни о новой системе начального образования соседскими рикошетами долетали до Карзинкина. Поэтому он с некоторой опаской обозрел вывеску: «Спецшкола № 2 с преподаванием ряда предметов на швейцарском языке».

На семейном совете была отвергнута физико-математическая школа ввиду слишком очевидной профнепригодности телесно хорошо развитого отпрыска, а также музыкальная (тоже специализированная) из-за географического отдаления и довольно сомнительного слуха у абитуриентки. Выбрали языковую, как наиболее близкую, с минимальным количеством уличных переходов и всего с двадцатью детскими душами на одно конкурсное место.

В коридоре у класса, где имела заседать комиссия, было людно. Карзинкин присел на освободившийся стул и стал прислушиваться к разговорам. Сравнительно скоро он уяснил, что большинство детей, приведенных в «швейцарскую» школу, уже с треском провалилось на экзаменах в другие спецшколы, где чуть ли не с первых классов детей заставляют решать вечную проблему пифагоровых штанов. Пронизанные чувством ответственности, дети не буянили, а молчали, тогда как нервничавшие родители возбужденно обменивались мнениями.