Настройте размер и шрифт текста, включите тёмную тему для удобного чтения. Переходить между страницами можно стрелками внизу или сочетанием Ctrl + ← / →.
Вагон, бесплатная квартира,стоит на рельсах тупика.Сюда доносится из мирадалекий лязг товарняка,тут служит лестницей подножка, —каморка, может, и мала,а всё же места есть немножкодля колыбельки, для стола.Живущим здесь — не до уюта,здесь громыхают поезда,от трассы — тяжкий дух мазутаи гарь, — а впрочем, не беда:и здесь судьба дает поблажки,жизнь хочет жить — и потомуне могут не цвести ромашкии все-таки цветут в дыму.Нам ни к чему людская жалость,возьмем лишь то, что даст земля:запрем вагон, побродим малость,вдоль рельсов наберем угля.Живем легко, не ждем напасти,мир, как вагон забытый, тих:видать, о нас не знают власти,а мы не жаждем знать о них.
По поводу насильственной смерти владельца табачного киоска
Лавочник-табачник, из водыу плотины всплывший поутру,были губы у тебя худыи дрожали в холод и в жару.Вышла смерть тебе — последний сорт,да и жизнь — не шибко хороша:был ножной протез, как камень, тверд,и усы торчали, как парша.Жил один ты долгие года,тишина звенела в голове;ставню опускал ты, лишь когдаулицы тонули в синеве.Но порой нырял ты в темноту,и тогда захватывало дух:у канала, на пустом мостуты ловил подешевевших шлюх.И, над ними обретая власть,средь клопов, с отстегнутой ногой,ты желал повеселиться всласть,расплатившись кровною деньгой.Знал ты этой публики пошиб,и наутро звал себя ослом:потому, когда серьезно влип,понял, что имеешь поделом.Эту дочерь городского днаты узнал, дрожащий, в тот же миг,как тебя окликнула она,мертвой хваткой взяв за воротник.Вынырнул босяк из темноты,вынул нож, и был ты с босяком —в миг последний так подумал ты, —вроде как бы даже и знаком.И, умело спущенный в канал,даже без нательного белья,ты в воде про то уже не знал,как наличность плакала твоя,вся истаяв к утренним часам:оба руки вымыли в реке,а потом, как ты бы сделал сам,пили и дрожали в кабаке.
Зимняя гавань
Мойше Розенблит на месте старомутомился бизнес делать свой,взял да и пошел со всем товаромк Гавани далекой Грузовой.Спустится матрос с холодных сходени решит на корточки присесть, —а товар у Мойше превосходен:есть ножи, и есть любая жесть!Мойше Розенблит,или что болит?Кто тебе шататься тут велит?От реки ползет холодный морок,и шпана не слышит отговорок,Мойше Розенблит, ты старый жид!Мойше Розенблит с лотком на пузечто ни вечер, заявлялся в порт,научился разбираться в грузе,различал второй и третий сорт.Он смотрел как флот уходит в рейсы,но имел достаточно умане бурчать, коль дергали за пейсы:грогом надирался задарма.Мойше Розенблит,что за странный вид,что в порту тебя так веселит?От реки ползет холодный морок,и шпана не слышит отговорок,Мойше Розенблит, ты старый жид!Мойше Розенблит тропой в туманек мельнице добрался водяной.Утром он по дырам на кафтанебыл опознан уличной шпаной.Дождь, рассвет не темен и не светел,вот и Мойше подошел черед;те, кого вчера жестянщик встретилслышали, как тихо он поет:Мойше Розенблит,плюнь на грустный вид,больше ничего не заболит!От реки ползет холодный морок,и шпана не слышит отговорок,Мойше Розенблит, ты старый жид!
Шаги
Вцепившись в набитый соломой тюфяк,я медленно гибну во тьме.Светло в коридоре, но в камере — мрак,спокойно и тихо в тюрьме.Но кто-то не спит на втором этаже,и гулко звучат в тишиневперед — пять шагов,и в сторону — три,и пять — обратно к стене.Не медлят шаги, никуда не спешат,ни сбоя, ни паузы нет;был пуст по сегодняшний день каземат,в котором ты ходишь, сосед;лишь нынче решеный, ты после судаеще неспокоен, чужак,иль, может, навеки ты брошен сюда,и счета не ведает шаг?Вперед — пять шагов,и в сторону — три,и пять — обратно к стене.Мне ждать три недели — с зари до зари,двенадцать ушло, как во сне.Ну сделай же, сделай на миг перерыв,замри посреди темноты, —когда бы ты знал, как я стал терпелив,шагать и не вздумал бы ты.Но кто ты? Твой шаг превращается в гром,в мозгу воспаленном горя.Вскипает, рыдая, туман за окном,колеблется свет фонаря.И, вставши, я делаю вместе с тобой —иначе не выдержать мне! —вперед — пять шагов,и в сторону — три,и пять — обратно к стене.
Возле Ганновера
(Лейферде)
Повыдохлось пламя, иссякло тепло,нас город не любит, нас гонит село,шагаем, шагаем — вот так-то.Мы всё позабыли в дожде и в росе,мы дальше от жизни, чем думают все,кто может нас видеть у тракта.Желтеет пустырник и ежится дрок,мы ночью сидим у железных дороги пальцы грызем, чтоб согреться,и только блестит, как в слезах, колея —провал разделяет владельцев жильяи тех, кому некуда деться.Шлагбаум звенит, значит, близок экспресс.Видать, в пассажирах горит интереск бродягам, столпившимся кучкой!Нам машет из поезда множество рук, —ну, что же, пойдем на взаимность услуг:мы тоже вам сделаем ручкой!
Последнее усилие
В лепрозории даже зимой не топили печей.Сторожа воровали дрова на глазах у врачей.Повар в миски протухшее пойло больным наливал,а они на соломе в бараках лежали вповал.Прокаженные тщетно скребли подсыхающий гной,на врачей не надеясь, которым что пень, что больной.Десять самых отчаянных ночью сломали бараки, пожитки собрав, умотались в болота, во мрак.Тряпки гнойные бросили где-то, вздохнули легко.Стали в город крестьяне бояться возить молоко,хлеб и пшенную кашу для них оставляли в лесуи, под вечер бредя, наготове держали косу.Поздней осенью, ночью, жандармы загнали в оврагобреченных, рискнувших пойти на отчаянный шаг.Так стояли, дрожа и друг к другу прижавшись спиной,только десять — одни перед целой враждебной страной.
Замерзшей пьянчужке
Пила беспробудно в мороз и в жару,и насмерть замерзла сегодня к утру.Тебя и садовники, и корчмаритут знали не год, и не два, и не три.Был чайник твой старый помят и убог,сходил за посуду любой черепок,глотка отстоявшейся пены пивнойхватало для грезы о жизни иной.Свернувшись клубком, ты умела в быломсогреться идущим от тленья теплом,и ночью минувшей, видать, не впервой,хмельная, уснула под палой листвой.Любой подзаборник с тобой ночевал,и пеной не брезгал, и всё допивал,и каждый к утру, недовольно бурча,давал поскорей от тебя стрекача.Лежишь закалелою грудой тряпья,подернута инеем блуза твоя,и кажется нам, что промерзло насквозьвсё то, в чем тепло на земле береглось.
Снег
Им нужен был чай да немного тепла;одежка сносилась, обувка текла:погрелись, пошли, — только вьюга мела, —что вышло, то вышло, такие дела.Прокладчик и женщина, двое бедняг,по рыхлому снегу брели кое-как,по мерзлым лесам, из оврага в овраг,теряя тряпье меж кустов и коряг.Куда тут податься, — такие дела, —свалились, раздеты почти догола,к ним холод сквозь ноги вливался в тела,и гулом была переполнена мгла.Но женщина все же кричала взахлеб,под утро впадая в последний озноб,мужчина разбил ей булыжником лоб,вспорол себе вены и рухнул в сугроб.Однажды крестьянин заехал туда,где этих бедняг доконала беда:глядишь, до весны сберегли б холодакровавые раны под коркою льда.
