Темнота скрыла запылавшие щеки Филиппа. Вопрос прозвучал, как незаслуженная пощечина. Грусть окончательно прошла, появилась злость.
— Все там же, — подтвердил он почти весело.- И по-прежнему играю в волейбол,как ты сама могла убедиться. Я спортсмен настроения, как отметил Ребров,я обидчив и самолюбив,и не осуждаю себя за это.Каждый из нас пять лет назад решал по-своему: в силу эмоций- я, в силу неведомого мне расчета- ты…
— Я…- повторила она задумчиво.- Тебе не кажется, что ты довольно часто употребляешь местоимение «я»?
— Может быть,но мы не об этом. Ты мне тогда ясно сказала, что «спорт — это несерьезно, это на год, на два, пока ты молод и неопытен и на вершине успеха…» Неверно! Моя вершина еще впереди, и с высоты пяти лет, пока мы не виделись, я могу только повторить свои слова: волейбол, спорт- это на всю жизнь! Потому что большой спорт всегда приносил радость людям, и тем, кто им занимался, и тем, кто просто «болел». Потому что в каждом из нас живет дух соревнования,а для меня волейбол- не просто игра для себя и для зрителей,это в первую очередь школа жизни,где есть все:радость победы и горечь поражения, ярость атаки и гнев ошибки,и напряжение мысли, и действие, в котором ты выкладываешься весь до конца!- Филипп выдохся и остановился.- Впрочем, прости, я как всегда увлекаюсь, в этом я не изменился.
Она молчала, вспоминая, как впервые встретила Сергея Реброва.
В тот вечер Филипп на свою беду пригласил ее на встречу с друзьями- был праздник Отмены Границ, он обещал познакомить ее с легендарными безопасниками, асами аварийно-спасательной службы. Торжество было в разгаре, после фейерверка они заполнили веселым шумом один из старинных банкетных залов Москвы, Филипп на минуту оставил ее одну- заметил кого-то из знакомых, и в это время в зал вошел Ребров.
Он не был ни особенно широкоплечим среди этих сильных парней, ни особенно красивым, ни особенно значительным, и все же она мгновенно выделила его из толпы, так и не поняв в тот момент, чем же он заставил обратить на себя внимание. Лишь потом, через несколько дней, после двух встреч с ним- он тогда тоже заметил ее сразу,- она поняла: Сергей Ребров был целеустремлен и уравновешен во всех отношениях. Такого самообладания, как у него, твердых убеждений, принципов и уверенности в себе Аларика не встречала ни у кого из своих прежних знакомых, и это решило ее судьбу, а заодно и судьбу Филиппа…
— Прощай,- сказал Филипп, делая шаг к двери.- Спокойной ночи.
— Постой.- Она подошла к столику, костер погас, вспыхнул белый свет. Щурясь от смены освещения, они разглядывали друг друга. Конечно же, пять лет наложили отпечаток: он стал мужественнее, сильнее, хотя губы все еще хранили тень нерешительности или безволия; она- чуть полнее, женственнее… красивее ли? Как это выразить словами? Мы четко знаем, что такое уродство, а что такое красота?… В памяти всплыли строки, прочитанные когда-то Станиславом на дне рождения Аларики:
А если так, то что есть красота?
И почему ее обожествляют люди?
Сосуд она, в котором пустота,
Или огонь, мерцающий в сосуде?
Слава умеет выбирать четверостишие, выражающее душу поэта, подумал Филипп. Стихи стары, как мир, а воспринимаются, как откровение…
— До свидания,- уже свободней произнес он.- Ты мне очень помогла сегодня, спасибо. Ты еще что-то хочешь сказать?
— Хорошо, если я ошибаюсь.- В глазах Аларики мелькнули упрямые огоньки. — Но и ты в одном ошибся. Пять лет назад я решила не в силу расчета, а в силу любви. Я любила Сергея.
Филипп несколько мгновений смотрел ей в глаза, поклонился и вышел, унося в душе все то, что она высказала взглядом, породившее смятение и бурю эмоций. Ему очень хотелось остаться, но прежде надо было разобраться в себе, в своих желаниях, иначе можно было наломать дров… В том, что Аларика любила своего мужа, сомневаться не приходилось. И эта ее сожалеющая усмешка- «ты все там же»? Филипп снова почувствовал прилив обидной горечи,но ему, как ни странно, стало легче. Аларика изменилась, но изменился и он…
На третий день Филипп наконец систематизировав свои соображения и решил выложить их руководству экспедиций.
Экспедиционный зал спейсера был небольшой, но благодаря видеопласту создавалась иллюзия громадного ледяного грота, со стен которого брызгали снопы разноцветных лучей.
— Не люблю экзотики,- проворчал Томах, по молчаливому согласию Богданова выключая видеопласт. Грот исчез, одна за другой видео стены открывались в пространство, пока освещенный квадрат пола с креслами, столом, пультом селектора не оказался, висящим в пустоте.