— Тебя хоть как зовут?

— Питер.

Его темные волосы спутались, как и мои.

— А я Элис. Без фамилии. Просто Элис. Впрочем, — я усмехнулась и протянула руку к небу, — ты знаешь.

Мне было 12. И это был мой первый шаг к Свободе.

Мы редко расходились на долгое время с ним, старались держаться вместе. Пита тоже недолюбливали — только не ясно за что. Он мог постоять за себя и вроде бы в первый день прибывания здесь пережил драки 4, а дать понять о себе в таком месте было нужно. Хотя… его просто не любили и обходили стороной, над мальчишкой не издевались. Дженифер крикнула что-то в наш адрес когда мы выходили после того раза из-за угла, Питер плюнул кровавой слюной ей в лицо, а я злорадно усмехнулась.

Может они чуяли, что в нас есть нечто, чего нет в них и злились именно поэтому, сами того не понимая? То есть… повелось, что человек стремиться уничтожить то, что не поддается разумному объяснению. Огонь в воздухе или электричество в руках, светящиеся в темноте глаза и слабое управление сознанием — как раз подходят, как мне кажется. Раньше таких просто сжигали, сейчас, слава богам, этого не делают. Иначе проблем бы прибавилось. Чувство своей особенности постепенно вернулось. Я вновь ощущала, что не такая, как остальные. И не потому что мне так кажется, оно так и есть. Я отличаюсь от этих людей не только тем, что по ночам в моих руках пляшут искры огня, но еще и другим — я знаю. Знаю о том, что происходит с этим миром, о том, как он прекрасен и ужасен одноврменно. Я понимаю так много вещей и это… знаешь, это приводило в восторг. Детский восторг, но вместе с тем дарило и грусть. Они не знают, им не рассказать. А показывать — опасно. На слово не поверят. Магия существовала, но многие ей просто не владели. Блоки, что стояли на этом мире были слишком сильны, что бы они вспоминали. То, откуда они и что было "до". Никто из них не помнил, кем был до Земли, как выглядел и что умел. Не помнил того прекрасного, что скрывают в себе остальные миры и от этого становилось еще тоскливее. Может, если бы большинство, или даже все, знали о том, что происходит по ту сторону — это место было бы лучше? Хоть немного?

Странные. Чужие. Ненужные. Ненормальные. Отбросы. Наше клеймо, которое мы получили в самом детстве и которое несли с собой всю жизнь, высматривая таких же, что бы держаться рядом. Клеймо, которое так стараются стереть, оскорбить, но не могут. Огонь, который не потушить, если это действительно огонь, а не его жалкая пародия. Тот огонь, за который я в последствии выходила сражаться ни один раз, крепко держа за руку друзей. Огонь, который не потушиться никогда, потому что даже в самом примерном пай- мальчике или девочке, в любом взрослом или забитом и депрессивном подростке, он есть. Искра или костер, угли или разгорающиеся пламя. Оно есть и этому просто мешает что-то пробудиться, а нам… нам не мешало ничего. Если бы мы не зажглись тогда, мы бы умерли. Столько раз… это потом помогало нам вставать. Двигаться дальше, бороться и зажигать других песнями, стихами и горячими разговорами. Когда ты почти кричишь, а глаза сверкают от восторга.

В приюте было паршиво. Кормили исправно, но чем-то похожим внешне на блевотину. Когда стало холодать на улице подтвердились мои опасение — тепла не было никакого. Батареи толком не грели, тепловентиляторов не было и поэтому приходилось дрожать под одеялом. За ту зиму я заболела, наверное, раз 5, если не больше. В один из разов температура почти поднялась до критической отметки и у меня едва не вскипела кровь. Градусник показывал 40,3, я ничего не соображала, все как в тумане. Помню только как на лоб иногда опускалось что-то прохладное, тогда мне чуть легчало — не знаю кто менял полотенце на моем лбу — надзирательница или мед сестра, но если бы не она — наверное я бы сдохла еще тогда.

Снег весной сходил медленно, часто снова выпадая и засыпая сугробами. Зима никак не хотела убираться восвояси, дули холодные ветры, в апреле дошло до метели. Но время берет свое, постепенно снег сошел, на газоне вновь начала пробиваться зеленая трава вместе с сорниками, яблони поздно, но пробились листвой и зацвели ближе к июлю. Я пряталась по углам приюта, когда к нам приезжали пары. Случалось это редко, на самом деле — детей обычно брали люди "высшего" сорта, а зачем таким ехать в приют за городом, куда справляют всех и бедных кварталов? Тут реально у большинства были родители наркоманы и алкаши, кто-то сидел и прочие радости гетто.

— И что ты собираешься делать… потом?

Питер в очередной раз отчитывал меня за то, что я не дала забрать себя. Надзирательница оказалась права — на меня смотрели приходящие люди, смотрели с интересом и жалостью, а я ненавидела эти взгляды и либо пряталась, либо пакостила, отбивая любое желание удочерить меня. Потому что я не могла, не могла взять их за руку и пойти с ними, что-то каждый раз останавливало меня. Я воздействовала на них даже путем магии так, что они видели во мне нечто совершенно отвратительное. Я ненавидела каждого, кто смотрел на меня по пути до здания и поворачиваясь к своему супругу или супруге, что то говорил. И улыбался. А потом тот, к кому обращались кивал.

Будь моя воля — сидела бы в комнате, никуда бы не выходила, но в часы приема потенциальных клиентов всех детей определенного возраста выгоняли на улицу и заставляли делать вид, что им весело. Потому что «вам нужен дом, а нам — статистика». Директор боялся, что приют закроют, а заодно и лавочку, через которую он явно каким-то чертовым образом отмывал деньги. От этого мне было еще противнее находится в этом месте. Понимать что для кого-то ты просто инструмент и о тебе совершенно не беспокоятся, как делают вид при разных проверках, а проходили они часто. Мужчину подозревали. но каждый раз ему удавалось выйти сухим из воды.

— Понятия не имею, — я плюнула под ноги, — может, сгнию где-нибудь в канаве, может, повешусь или еще чего. Знаешь, как-то все равно.

— У тебя есть шанс на чертову нормальную жизнь, Элис! Как ты не можешь этого понять, — паренек соскочил с какой-то бетонной штуки на заднем дворе.

Мы часто тут сидели, как-то повелось, что если кому то из нас плохо, то один идет сюда, а второй, не найдя первого в самом приюте, направляется в это место. Или просто приходили под вечер. Тут не было света — небольшая площадка за зданием совсем не освещалась. У забора сзади — плотный кустарник и пара-тройка сосен или чего-то такого, не особо я все таки разбираюсь в деревьях. Стоял какой-то бетонный блок, практически в плотную к фасаду, из него торчало несколько штырей, парочка была загнута. Ничего не обычного. Окна сюда практически не выходили — можно было тренироваться и просто страдать всякой фигней. И не боятся, что сейчас тебя окрикнут и пошлют прямиком в комнату. Просто сидеть рядом и чувствовать тепло, безопасность. В конце-концов мне было уютно рядом с этим мальчишкой. Как-то по особенному тепло и спокойно. Я мало знала, а вернее ровным счетом ничего, о том, что было у мальчика до приюта. Откуда он, почему тут оказался. Было интересно, но я не спрашивала. Если не говорит, значит там было нечто ужасное. Потому что я тоже не рассказывала, а Пит никогда не спрашивал. Один раз он осторожно спросил помню ли я свое прошлое, еще до этого тела. Любые фрагменты из других жизней на что получил ответ отрицательный. Иногда мне казалось, что я вспоминала, но образ любого мужчины рядом и я пресекала это на корню. Потому что понимала кто это, а мне не хотелось иметь ничего общего с Хайло — даже воспоминаний.