— Кто там?

— Открывай, — сказал Момейли. — Привели мы его.

Калитку открыл босой привратник, высокий детина с мелко вьющимися волосами, в очках с толстыми стеклами. Он был в зеленой рубашке, на шее болтался обтрепанный галстук.

— Беги к Мадам, скажи, привели, — потребовал Панджак.

— Плохо ей сейчас. Она себе грудь горчицей мажет.

— Ладно, пусть мажет. Тогда девчонку позови. Скажи, фотограф пришел. Ждет.

Привратник покосился на фотографа, удивленно разглядывавшего ржавую крышу, и спросил:

— Это, что ли, фотограф?

— Да, он самый.

— Слушай, Панджак, ты ему скажи, чтоб он с меня карточку снял, — попросил привратник. — Очень хочу поглядеть, какая у меня наружность.

— А ну проваливай, — сказал Панджак. — Думаешь, мы для того все ноги себе оттоптали и фотографа сюда доставили, чтобы он тебя снимал? Да твою карточку только в нужнике вешать!

Фотограф спустил с плеча треножник, установил его посреди двора, укрепил ножки, потом водрузил сверху ящик камеры и привинтил. Пристегнув к каморе черный тряпичный рукав, он скинул с другого плеча висевший на веревке кожаный портфель, положил его под облепиху, а затем снял с себя пиджак. Момейли, Панджак и привратник изумленно следили за этими действиями. Фотограф снял очки, провел рукой по волосам, сунул на минутку голову в черный рукав и объявил:

— Я готов.

— Готов? — переспросил Момейли.

— Дай вам бог здоровья, — сказал привратник.

— Ну, где же она? — спросил фотограф.

Привратник торопливо побежал в дом. Занавеска на одном из окон заколыхалась, и за стеклом показался отец Тамары. Он уминал здоровенный кусок сухой лепешки и радостно хихикал. Фотограф повернулся и, поглядев вниз, на Дандиль и гарнизон, заметил:

— Отличное место. Отсюда все вокруг видно.

Из дома вышли Мадам и привратник. Старуха была бледнее обычного и двигалась, согнувшись чуть ли не вдвое. Брови ее то и дело напряженно сходились у переносицы, и по всему было видно, что ее мучает боль. Она села у порога и повернулась к Панджаку.

— Привели?

— Да, да, — нетерпеливо ответил Панджак. — Зови ее.

— Тамара! Милая! Иди сюда! — крикнула Мадам.

— Что вам, матушка? — донесся из дома голос Тамары.

— Иди сюда, милая! Иди! Сейчас мы тебя, красавицу, фотографировать будем! — крикнула Мадам.

Тамара, смеясь, вышла во двор. На ней были красная юбка и белая блузка. Волосы были уложены в высокую прическу, украшенную большой розой. В руках девушка держала букет. Туфли на высоких каблуках с перемычками на подъеме подчеркивали линии голых ног. Она поглядела сначала на фотографа, потом на Панджака и Момейли, засмеялась и спросила фотографа:

— Как мне встать?

— Стой, как стоишь, — ответил фотограф.

— Матушка пусть тоже рядом встанет, — сказала Тамара. — Ты нас вдвоем сними.

Старуха, сидевшая на земле, держась за край ступеньки, вздохнула:

— Да что ты, милая. Кому нужна моя фотография. Пусть тебя одну снимут.

Привратник принес табуретку и поставил ее на плоский камень под окном. Тамара села на табуретку. Фотограф подошел и переставил табуретку. Тамара снова уселась. Фотограф встал за камерой, согнулся и сунул голову в черный рукав. Потом он поднял руку вверх, показывая, чтобы Тамара не шевелилась. Неожиданно Тамара громко рассмеялась и крикнула:

— А это еще кто такие? Откуда они взялись?

Потом испуганно вскочила с табуретки. Фотограф вынырнул из черного рукава и обернулся. Мадам, Панджак, Момейли и привратник тоже обернулись. Вокруг на стенах сидели на корточках оборванные, чумазые и растрепанные дандильцы и во все глаза следили за тем, что происходит во дворе Мадам.

5

Вечером Панджак и Момейли отправились в дом к Биби, чтобы поговорить с Асадоллой. Асадолла лежал у жаровни и смешил рассказами стариков и старух, живших у Биби. Увидев Панджака и Момейли, он приподнялся.

— Какими судьбами? Уж не разыскиваете ли вы смиреннейшего из смиренных?

— Пришли с тобой поговорить, — сказал Панджак.

— В чем дело?

— Фотография готова.

Асадолла уселся поудобнее и весело потребовал:

— А ну дайте посмотреть!

Момейли открыл черный конверт, вынул из него фотографию Тамары и передал Асадолле. Сидевшие на корточках старики и старухи зашевелились и потянулись поближе к Асадолле. Биби с другого конца комнаты попросила:

— Когда посмотрите, дайте я тоже взгляну.

Причмокивая от удовольствия, Асадолла сказал:

— Надо же! Это что, и вправду ее карточка?

— А чего ж врать-то? — обиделся Момейли. — Ты разве фотографа не видел?

Асадолла сорвал с себя шапку, хлопнул ею о колено и снова водрузил на голову.

— Да она даже покрасивее иностранок, ей-богу! Вы только поглядите!

— Ты б ее живую увидел, не то бы еще сказал, — хвастливо заявил Панджак. — У нее такие глаза и брови — с ума сойти можно!

Асадолла, передавая фотографию Азиз-Хатун, со вздохом заметил: