По сути, это был чистый прогул. Я на два месяца собирался махнуть рукой на учебу, а также на получение каких-либо вспомогательных баллов, которые могли бы спасти меня на годовых экзаменах. Рейтинг, и без того просевший после зимы до тридцатых мест, прогул добьет окончательно, и я скачусь еще ниже — к самому краю класса А, а может, и за край.

Но позиции Тела стоили дороже рейтинга, а взять их в Академии, вынужденный продолжать ходить на лекции, я не мог. Как минимум потому, что, находясь на тридцать пятой позиции, уже чувствовал, что последние шаги в этой лестнице, по которой я взбирался уже почти три года, будут куда дольше и тяжелее, чем все предыдущие.

Ребята, разумеется, были удивлены и не слишком довольны моим выбором. Они уже присмотрели миссию на нас семерых, в которой снова фигурировал Зверь Камня Духа. На этот раз, правда, известного вида и силы, к тому же Наташа и Ян уже давно были Кругами, а Яков прорвался буквально несколько дней назад, так что теперь расклад сил был совершенно иным, по сравнению с прошлогодней Ряткой.

Но когда сказал, что это важно для меня и я собираюсь вернуться Кругом, они перестали докапываться. Просто взяли обещание, что вернусь целым и невредимым.

Я, конечно, пообещал, но с тяжелым сердцем. Потому что у моего отъезда для прорыва именно в Рятку была и еще одна причина. Если, прорвавшись, я пойму, что теория Симонова не сработает, и не смогу имитировать Круг его принципом маятника, то, чтобы не подставлять всех своих близких, мне придется прямо из Рятки попросту исчезнуть.

Накануне вечером я собрался. Собирать, по правде, было почти нечего: смену одежды, дорожный припас, доспех змея, обмотанный, на самое дно мешка. И Камни.

Камней вышло меньше, чем хотелось, и больше, чем я смел рассчитывать. Низшие и малые, под прорывы, я скупал всю зиму, отказывая себе во всем, на чем можно было сэкономить, и к марту набралась горсть, увязанная в плотный кожаный кошель. Еще один Камень, средний, забранный из ячейки в банке, лежал в специальном мешочке, оставленном Федором Семеновичем.

Безкруговому телу он был не по зубам: проглоти я его сейчас, и он разорвет меня изнутри быстрее, чем успею с ним совладать. Но для прорыва на Ядро он, чисто теоретически, мог оказаться незаменимым. Так что он должен быть со мной — на всякий случай.

При этом, укладывая кошель, я не мог не вспомнить, откуда взялась добрая треть денег, на которые все это куплено.

Их принес Пудов с неделю назад. В своей праздничной чистой рубашке, причесанный, в начищенных ботинках, то есть по виду собравшийся не иначе как на свадьбу. Положил на стол увесистый сверток и сказал, что это от него и мильских.

Я не сразу понял, а когда понял, не мог не начать отказываться. Оказалось, Гриша, прекрасно знавший про мои проблемы с деньгами, втайне от меня написал в Мильск Червину и Игорю Топтыгину. Написал, что у Саши, мол, сложности и очень нужны средства, без подробностей.

И те прислали. Иван Петрович, поддельный отец, глава Червонной Руки, и Игорь, сделавший на меня настолько большую ставку, что, насколько понял по некоторым моментам в его письмах, если бы я провалился в Вязьме, его самого в роду Топтыгиных ждало бы в лучшем случае забвение. Прислали, не спросив зачем, по одному слову Пудова, которого толком и не знали.

Я сидел тогда, держал в руках этот сверток, и было мне очень странно. Летом после экзаменов, разжившись первыми приличными деньгами, полученными в награду за убийства Зверей и от продажи призов за первое и второе места, я сам отослал часть в Мильск. И теперь как будто эти деньги вернулись, причем с огромными процентами, в тот самый час, когда понадобились.

Я мало кому должен в этой жизни так, как был должен Мильску, и долг этот не из тех, что закрывают разовой отсылкой денег. Там осталась Аня, за которой по моей просьбе приглядывали ребята Червина, там остались ребята из Червонной Руки, которые помнили меня ничего не понимающим мальчишкой.

Про себя я решил вернуть. Все до копейки и сверху, когда встану на ноги по-настоящему. Не из чувства вины, которого не было, а потому что так правильно, когда тебе протягивают руку, не задав ни единого личного вопроса.

Гриша сверх мильских денег добавил и свое. За полтора года в Вязьме он раскрутил какие-то свои дела — темные наполовину, как все у него, — и отдал все, что не было в обороте, отмахнувшись от моих возражений так, будто предлагал ему несусветную глупость.

Я пробовал спорить, говорил, что не возьму просто так, а он только махал рукой и переводил разговор. В конце концов понял, что отказом обижу его сильнее, чем согласием. В сумме хватило еще на несколько низших Камней и на один малый, и эти несколько могли решить, смогу ли я взять этот рубеж, или встану на нем в шаге от цели.

Утром Артем вызвался проводить меня до экипажа. Наташа с Яковом простились еще у входа в общежитие: без долгих слов, как прощаются те, кто уверен, что свидится. Наташа коротко сжала мне предплечье, посмотрела, будто хотела добавить что-то, но не добавила. Я понял и кивнул.

Яков же хлопнул по плечу так, что я качнулся, и буркнул, что если пропущу что-нибудь стоящее, он мне не расскажет нарочно, чтоб неповадно было исчезать. Это было настолько в его духе, что я усмехнулся, и на этом мы и расстались. Катя попрощалась еще раньше, поймав меня у самых дверей. Обняла крепко, и пару секунд мы стояли, ни слова друг другу не говоря.