Пламенев. Книга IX - Карелин Сергей Витальевич, Розин Юрий

Позиция — это не точка, это целый узел, сплетение токов, и пропитать его — значит провести Дух по каждой жилке, ровно, без пропусков, пока узел целиком не нальется и не загорится изнутри тем ровным теплом, по которому я узнавал: взято.

На это уходили дни. Дни лежания в полутьме, в обнимку с собственным телом, в монотонном перебирании внутренних струн, от которого деревенеет спина и теряется счет времени. Бывали часы, когда я не понимал, утро на дворе или вечер, и только по тому, как менялся за окном свет на стене, угадывал, что прошел еще день.

Голова за эти дни пустела до звона: ни команды, ни Орлов, ни арены, ни Георгия с его соглашением — ничего из той набитой людьми жизни, что осталась в Вязьме. Только тело, узел и Дух. В этой пустоте была своя тяжесть, но зато впервые за долгое время мне ни перед кем не надо было держать лицо.

Тридцать шестая позиция далась почти легко, в неделю. Я уже привык брать по позиции за блок выходных, и эта, первая в Рятке, легла примерно в ту же колею, только без спешки, без оглядки на завтрашние лекции, и от этого даже спокойнее.

А вот тридцать седьмая встала колом.

Крестец. Симонов, когда назвал место, чуть помедлил, и я понял, что он чует то же, что и я: тут будет тяжело. В крестце сходилось сразу несколько энергетических линий со всего тела, собственно и физически это была едва ли не основа всего скелета. Пропитать их по очереди не получалось: они мешали друг другу, спорили за один и тот же ход.

Четыре дня я бился впустую. Гнал Дух в узел, а узел его не брал, отдавая обратно: токи стояли, упершись один в другой, как телеги в узких воротах — ни одна не уступает, и ни одна не пройдет. Тело гудело, набитое Духом, который некуда было деть, спина ныла так, будто по ней прошлись поленом, а дело не двигалось ни на волос.

К концу третьего дня я начал злиться, а злость в этой работе — первый враг. Так что я заставил себя отпустить, давить без рывков, и ждать. На четвертую ночь уже думал бросить, отдохнуть и зайти заново. И тут прорвало.

Прорвало разом, среди ночи, без всякого моего усилия: токи, простояв друг против друга четыре дня, вдруг разом сдвинулись, нашли каждый свой ход и хлынули, и весь накопленный за эти дни Дух прошел в узел одной волной.

Меня прошило от копчика до затылка горячей дрожью, дыхание перехватило, и я лежал потом, тяжело дыша, мокрый настолько, что простыню хоть выжимай, но чувствовал, как крестец заливает тем самым ровным теплом. Восемь дней на одну позицию, из них четыре как будто впустую, а взялась она в одну минуту. Я после того прорыва проспал почти сутки и встал разбитый, будто и впрямь дрался всю ночь, а не лежал на кровати.

Дальше пошло по нарастающей. Каждая следующая позиция пробивалась дольше предыдущей, будто тело, наполняясь, делалось плотнее и неохотнее пускало в себя еще энергию. Тридцать восьмая забрала девять дней, тридцать девятая — одиннадцать. Я перестал считать дни и считал только позиции.

Камни таяли в кошеле, и я с тревогой следил, как их остается все меньше: на сороковую, самую тяжелую, низших должно было хватить впритык, и то если повезет. Те несколько Камней, что добавил своими деньгами Пудов, оказались как нельзя кстати.

Не будь их, мне бы пришлось использовать малые, и тогда уже прорыв Ядра оказался бы под вопросом. Так что я не раз помянул Пудова добрым словом в те дни.

Город я не видел. Из работы выныривал только поесть. Спускался в трактир, брал что давали, ел молча в углу и поднимался обратно. Лишь пару раз, минут на десять, не больше, выходил на улицу размяться: пройтись до ворот и обратно, чтоб ноги не отвыкли ходить.

Рятка за год переменилась. Похоже, мэр, испугавшись визита Железных, начал работать ответственнее, а сами жители, после того как в окрестностях их города убили Зверя Камня Духа, поверили в себя и начали трудиться усерднее.

Стены подлатали: серые заплаты нового камня выделялись на старой кладке, еще не обветрившись до общего цвета; у ворот поставили новый фонарь, высокий, на чугунном столбе, и по вечерам он лил на въезд ровный белый свет, какого тут отродясь не водилось.

Городок, похоже, после той зимы решил, что больше застигнутым врасплох не будет. У ворот я как-то раз столкнулся с Тимофеем. Тем самым стражником, широкоплечим, со шрамом через левую бровь, с которым мы стояли у пушки. Он меня узнал сразу, кивнул. Я кивнул в ответ.

Он не спросил, зачем я снова в Рятке спустя год, надолго ли. Я был ему за это молчание благодарен не меньше, чем Артему за его болтовню. У каждого своя манера не лезть в душу, и обе мне были по нраву больше, чем расспросы.

Я почувствовал его за два дня.

Это пришло само, посреди работы над тридцать девятой позицией, ночью: тихое тепло в затылке, где сидел Дух Зверя. Не образ или зов, а та самая близость, которую я знал так же твердо, как собственное имя.

Связь молчала, она работала максимум на сотне метров, а он был еще далеко. Но Дух Зверя чуял его поверх всякой связи, и я лежал в темноте гостиничного номера и знал: Вирр идет — к сроку, не забыл.