Пламенев. Книга IX - Карелин Сергей Витальевич, Розин Юрий

Два дня это тепло росло. Близость делалась плотнее с каждым часом. Я работал над позицией и чувствовал, как он приближается: то ровно, то с остановками, будто шел не напрямик, а кружил, осторожничал, обходил людные места.

Зверь, проживший год в диком лесу, людей сторонится. К утру второго дня тепло стало совсем близким, плотным, и я понял, что он уже у города.

Но прорыв не бросил. Был соблазн встать, выйти и ждать его за городом, но остановиться значило потом начинать почти заново, а это себе позволить я не мог. Он шел не один час и не один день — успеется, подождет.

И я доделал позицию до того ровного тепла, которое значит «взято», только потом, когда тепло в затылке стало совсем близким, собрался, оделся и вышел за ворота. На меня, выходящего из города в поле спозаранку, без поклажи и без лошади, никто не взглянул дважды.

Поле за воротами лежало мокрое после ночного дождя. Серое небо висело низко, без солнца, без просвета, апрельская трава полегла под ногами, темная и тяжелая от воды. За полем стоял лес — темная гребенка деревьев, и от него тянуло холодным сырым ветром.

Я подошел вплотную к опушке и стал ждать. По краю поля где-то однообразно, в две ноты кричала невидимая птица, и больше не было ни звука. Тепло в затылке росло, и я знал, что он уже там, в деревьях, что осталось немного.

Наконец, он медленно вышел из-за деревьев.

Первые секунды я просто смотрел. Когда мы расстались, он был мне по грудь. Теперь из леса вышел зверь, который в холке был с меня ростом. Широкие плечи, длинные сильные ноги, крупная голова на мощной шее.

Та же черная шерсть, только гуще и грубее, чем я помнил, со свалявшимися на боках клочьями, в которых застряли хвоя и репьи. Шерсть зверя, который год не знал ни крова, ни человеческой руки. Те же янтарные глаза.

В нескольких десятках мест заметил следы от шрамов разной новизны и тяжести. Морда была исполосована чьими-то когтями, кончик правого уха отсутствовал, как отсутствовал и один из когтей на задней лапе.

Он за этот год явно сражался куда больше меня. И это было очевидно также и по тому, что вырос он не только физически. Я видел это совершенно отчетливо: поздний Рост, плотный и устойчивый. Для Зверей, на самом деле, такие темпы развития были поразительны.

Он остановился шагах в двадцати.

— Привет, брат, — улыбнулся я, раскрывая объятья, уже предвкушая, как обниму эту огромную мощную шею.

Но он не подошел.

Стоял там, на краю поля, смотрел на меня через мокрую траву и не двигался дальше. То, что он не бросился ко мне, как бросился бы прежний Вирр, кольнуло меня раньше всего прочего.

Прежний, расставаясь, клал мне голову на плечо и лизал в лицо. Этот стоял в двадцати шагах, глядя пристально, будто еще не решил, как ко мне относиться. В голове само собой сложилось то, чего я боялся, не зная, что боюсь: он пришел проститься. Насовсем.

Вырос, ушел в свой дикий мир, стал там кем-то и пришел в последний раз, по уговору, чтобы я не ждал больше. Внутри все похолодело.

И он поймал эту мысль мгновенно, проанализировал. Связь распахнулась, и в нее хлынуло торопливо и сбивчиво, как спешит переубедить тот, кого не так поняли.

Не слова, в таком общении у нас никогда не было слов. Образы, идущие прямо в чувства, минуя мысли. Лес, бесконечный, во все стороны. Движение сквозь него день за днем. Холод, голод, чужие запахи, драки за добычу и за место, ночи, когда он отлеживался где-то в норе, зализывая порванный бок.

Рост, тяжело давшийся через все это… Я успевал ухватить только края, мельком. И поверх всего этого две яркие вещи. Горячий стыд, который он унес отсюда год назад. Память о том, как он бежал от раненой Наташи, не выветрившаяся за год, а въевшаяся глубже. И рядом со стыдом другое, твердое: решимость. Не «прощай», совсем не «прощай».

«Еще не сейчас».

Он мог бы вернуться. Знал, что я ждал, что по уговору он волен прийти и остаться, и что я приму его любым. Но не хотел приходить таким. Он хотел вернуться иначе.

Не тем, кто однажды убежал, а тем, кто будет стоять рядом и не дрогнет, чем бы ни пахло из-за деревьев. И года для этого ему было мало. Связь донесла длительность ощущением долгой дороги — еще одного полного круга через лес и обратно, через смену тепла и холода, и я понял: два года. Он просил еще два года.

Так я и стоял посреди мокрого поля, смотрел на него через двадцать шагов, и то, что во мне холодело минуту назад, отпускало. Не «прощай», всего лишь «не сейчас». А «не сейчас» можно пережить.