Оглядела полдюжины крепких ребят. Всем они хороши — вот только не маги. От залетных лихих людишек отстреляться в силах, а никто более серьезный не зарился на мастерские личных стекловаров Государя — пока у нас был Государь. Но что эти парни смогут против «серой немочи»? Ничего. Мне придется еще и их защищать…
— Ваша задача — сопроводить работников до Архангельска и убедиться, что все сели в поезд на юг. Потом оставайтесь в городе и ждите распоряжений. Я вам позвоню.
— От мобильных придется избавиться, — сказала Рейка. — По ним всех слишком легко отследить.
Хм, а как без мобильных-то? Какие у них там в земщине есть средства связи? Бумажная почта? Объявления в газетах? Граффити? Как цивильные живут без магии, без искинов и чуть ли не без Сети? Я вообще ничего не знала о земщине, бывала там в детстве пару раз, но тогда все вопросы решали взрослые. А теперь взрослая — это я…
— Кто-то из нас будет каждые шесть часов прогуливаться по Северодвинскому мосту, — предложил начальник охраны. — В полдень, в полночь, утром и вечером.
Я благодарно кивнула. Откат нарастал, сил почти не осталось даже на слова.
Ко нам подошел мастер Олави с большой тетрадью в руках. На меня липкой волной накатила слабость. Если друг и учитель сейчас примется демонстрировать упрямство, я… не справлюсь.
— Не бойся, Гая, я покину мастерские, как ты просишь, — лучистые глаза мастера смотрели с живым сочувствием. — Но должен кое-что оставить тебе. Готовил как подарок на двадцатилетие… Это сборник упражнений по нейроинженерии. Я год составлял его для тебя.
П-ф-ф… Это сейчас примерно настолько же уместно, как воздушный шарик на похоронах. Хотя я действительно готовилась стать нейроинженером, еще вчера днем читала учебник по эндокринологии — теперь кажется, что это было в прошлой жизни. Для всех я — напористая крикливая Гайка, которая катается по Пинежью с орочьими таборами и контролирует сталкерские базы. Но отец… отец не хотел, чтобы я посвятила жизнь разборкам с поставщиками и перекупщиками, поэтому убеждал поступить в Московский ГосударевУниверситет. А мастер Олави обнаружил во мне склонность к нейроинженерии — это малоизвестный подраздел одновременно целительства и химерологии — и составил развернутую программу по биологии, физике и основам эфирных техник, в которую я погружалась в перерывах между заездами.
Однако сейчас нейроинженерия бесполезна, потому что боевого применения она не имеет. Над простейшей самомодификацией, позволяющей прицельно стрелять с двух рук, я работала полтора года.
— Серьезно, мастер Олави? — я шумно выдохнула. — Мой отец убит, моя сестра в опасности, на земли моего рода покушается один из сильнейших владык Севера! А вы хотите, чтобы я зубрила нейрофизиологию, медитировала и выполняла упражнения по академической эфирной технике?
— Именно так, — без улыбки ответил учитель. — Гая, тебе придется сражаться с чудовищами, и это неизбежно превратит в чудовище тебя саму. Так будет правильно, иначе в волчьи времена не выжить. Но важно помнить: ты — боец, но одновременно и больше, чем боец. Ты — инженер, и ты можешь не только сражаться за будущее, но и создавать его. Твой отец хотел этого для тебя.
Ладно, если я не заберу эту тетрадку, мастер Олави попросту никуда не уедет… Я приняла подарок, тут же передала его Рейке и шмыгнула носом:
— Все уже в автобусе. Вам тоже пора. Я наведу тут порядок, и вы вернетесь — соскучиться не успеете.
Резко развернулась и направилась к мастерской. Долгие проводы — ненужные слезы.
Время дорого, и все же несколько секунд я потратила, чтобы вдохнуть запахи стекловарни: раскаленной печи, известковой пыли, едва уловимый дух остывающего хрусталя. Совсем недавно здесь отец учил меня распознавать момент, когда расплавленная масса наконец успокаивается и становится послушной. Этих горнов касались руки моих прадеда, деда и отца. Здесь каждая форма хранит тепло ладоней мастеров, которых давно нет. А теперь и отца нет… и все это превратится в пепел.
Я вызвала искин:
— «Алеша», команда «Мегиддо», пароль…
Потом пробежала по помещениям — не дай Эру где-то застрял хоть один придурок в наушниках. Искин должен был проследить, но тут дело такое — хозяйский глаз нужен. Разумных не было, но…
Третий пролет, сварочный угол. Тишина. Только отсчет в динамиках: сорок семь секунд.
Я уже развернулась к выходу, когда услышала мяуканье — тонкое, жалобное — из-под старого верстака, где хранилась ветошь.
— М-р-р-мя?
Твою ж Галадриэль!
Я присела, заглянула в щель. Оттуда на меня смотрели два желтых глаза, полных недоумения.
— Дура, вылезай! — прошипела я.
Кошка не двигалась, только жалась глубже в тряпки. Тридцать две секунды.
— Чтоб тебя…
Я легла на пол, прямо в стружку и масло, засунула руку под верстак. Пальцы скользили по бетону, цепляли ветошь. Кошка пятилась, шипела.
— Иди сюда, тупая кошатина! Взорвемся же!
Двадцать пять.
Я достала кошку и схватила за шкирку. Она заверещала, разодрала рукав моей рубашки, но я уже вытащила упрямицу наружу.
Двадцать.
Я выскочила из-под верстака, прижимая кошку к груди. Она билась, орала, но я держала крепко. Побежала к выходу, перепрыгнула через порог, вылетела на улицу.
Пятнадцать.
Отбежала к краю парковки, где Рейка ждала возле «Рыси». Динамик «Алеши» сюда уже не добивал, я вела отсчет про себя.
Десять. Девять. Восемь…
Проклятущая кошка затихла, только мелко дрожала. Рейка бесстрастно глядела на здания, в которых мы с ней росли.
Пять. Четыре. Три. Два. Один.