Гиацинт и Розочка прожили долгую жизнь в окружении счастливых родных и верных друзей, а старую лесную кудесницу за мудрый совет благодарило великое множество их внучат — ведь в те времена у людей рождалось столько детей, сколько они хотели.
ЛЮДВИГ ТИК
РУНЕНБЕРГ
Сидел однажды некий молодой охотник в самой глубине гор у расставленных птичьих силков, погруженный в глубокое раздумье, а в тишине его одиночества раздавался шум вод и леса. Размышлял он о своей судьбе, о том, как покинул в свои младые годы и отца, и матушку, и край свой родной, и всех друзей из своей деревни в поисках мест незнакомых, ибо хотел он удалиться из круга однообразной обыденности, и теперь с удивлением обнаружил, что сидит здесь, среди гор. Высокие облака проплывали по небу и исчезали за горами. Пели в кустах птицы, и эхо отвечало им. Он медленно пошел вниз по склону горы и спустился наконец на землю у ручья, который с бормотанием струился среди острых камешков. Стал он вслушиваться в переменчивую мелодию воды, и почудилось ему, будто волны на неведомом языке говорят ему обо всём, что для него важно, и глубоко опечалился он, что не может понять их речи. Тогда юноша снова огляделся вокруг и напомнил себе, что он бодр и счастлив; постарался отбросить сомнения и громким голосом запел охотничью песню:
На охоту, как влюбленный, Пылкий юноша идет:
Вожделенный, потаенный. Зверь в листве вечнозеленой
Непременно промелькнет.
Рог, трубящий полногласно, Голоса послушных псов —
Одиночество прекрасно,
И тропа небезопасна
Посреди ночных лесов.
Землю пашут пусть крестьяне, Рыбу ловят рыбаки,
Но никто в рассветной рани
Не знавал очарованья,
И восторга, и тоски.
И надежды — в той же мере, Как охотник удалой, —
Он охотится на зверя, Артемиде душу зверя
И любви своей былой[2].
Покуда он пел, солнце опустилось ещё ниже и широкие тени легли поперек узкого ущелья. Освежающие сумерки неслышно расползались по земле, и лишь верхушки дерев да округлые вершины гор золотились в вечернем свете. На душе у Кристиана становилось всё тяжелее, не хотелось ему возвращаться назад к птичьим силкам, но и оставаться здесь тоже не хотелось; он почувствовал себя таким одиноким, и одолела его тоска по людям. Как хотел бы он теперь взглянуть на те старинные книги, которые видел давным-давно у своего отца, но которые ему никогда не дозволялось читать, хотя батюшка держал их именно для этой цели! Ему пришли на ум и сцены из его детства, игры с юношами из его деревни, друзья детских лет, школа, бывшая столь тягостной обузой для него, и затосковал он, и потянуло его назад, в этот привычный круг, который покинул он по собственной воле, надеясь найти свое счастье в незнакомых краях, среди гор, среди чужих людей, в других занятиях. Тем временем стало темно, и ручей зашумел громче, и залетали уже птицы ночные, отправляясь в свой невидимый ночной путь, — а он всё сидел в тоске, погруженный в собственные мысли; ему хотелось плакать, он пребывал в величайшей нерешительности и не знал, что ему делать дальше. Ни о чём не помышляя, потянул он корешок, который торчал из земли, и вдруг с ужасом услышал глухие стенания; жалобные звуки раздавались из-под земли и печально замирали вдали. Голос этот проникал ему в самое сердце, терзая его, будто он невольно прикоснулся к глубокой, смертельной ране, и почудилось Кристиану, будто в муках отлетает душа, покидая умирающее тело природы. Он вскочил и хотел было бежать прочь, ибо, конечно, слыхал уже о диковинном корне мандрагоры, который издает столь душераздирающие звуки, когда его вырывают, что от его стенаний человек обыкновенно теряет разум. Только он собрался уйти, как обнаружил позади себя незнакомца, который посмотрел на него приветливо и спросил, куда он направляется. И хотя Кристиан желал найти себе спутника, но всё же при виде сего дружелюбного незнакомца его вновь охватил страх.
— Так куда же вы так спешите? — вновь повторил тот.
Молодой охотник постарался унять охватившее его беспокойство и поведал: мол, одиночество внезапно показалось ему столь ужасным, что он хотел было уже бежать прочь. Вечер был так мрачен, зеленые тени леса так печальны, ручей всё лепетал и лепетал свои жалобные речи, облака — небесные странники — уносили его тоску за дальние горы.
— Вы ещё молоды, — сказал незнакомец, — и потому не умеете ещё переносить тяготы одиночества, я провожу вас, ибо на целую милю окрест не найдете вы ни дома, ни деревушки; в дороге мы сможем побеседовать, позабавить друг друга разными историями, и вы расстанетесь тогда со своими мрачными мыслями; через час поднимется над горами луна; может статься, свет её озарит и вашу душу.
Они отправились в путь, и вскоре юноше показалось, что они давно знакомы.
— Как очутились вы в этих горах? — спрашивал тот. — Ведь, судя по выговору, вы родом из других мест.
— Ах, об этом можно было бы долго рассказывать, и всё же история эта не стоит того, чтобы о ней говорить; словно неведомая сила вырвала меня из круга моих родных и близких, мой разум утратил власть над самим собою; подобно птичке, которая попалась в сети и понапрасну силится вырваться, опутана была душа моя странными видениями и желаниями. Жили мы далеко от этих мест, на равнине, где и в помине не было гор, не было почти что ни одной возвышенности; лишь одинокие деревья служили украшением зеленого дола, но зато луга, тучные нивы и сады тянулись насколько хватает глаз. Широкая река, подобная могучему духу вод, блестя, пробегала средь лугов и полей. Батюшка мой был садовником в замке, он намеревался приучить и меня к своему ремеслу; он души не чаял в своих деревцах да цветочках и мог без устали целыми днями возиться с ними, холить да лелеять. Да-да, он дошел до того, что утверждал, будто он чуть ли не разговаривает с ними, он знал всё о том, как за ними ухаживать, всё о разнообразии их форм и цвете листьев.
Мне же садовничество было совсем не по душе, тем более что отец начинал меня уговаривать или даже прибегал к угрозам, чтобы силой заставить меня работать. Я захотел сделаться рыбаком и попытал счастья, только жизнь на воде оказалась тоже не для меня; затем меня отдали в город, в услужение к одному купцу, и у него я тоже не прижился и очень скоро снова вернулся в родительский дом. И вот однажды услышал я, как батюшка мой рассказывает о горах, в которых он побывал в юности, о подземных рудниках и о людях, которые в них работают, об охотниках и охотничьем промысле, — и вдруг обуяла меня неведомая сила, я почувствовал, что наконец нашел то, о чём мечтал. День и ночь грезил я наяву, представляя себе высокие горы, пропасти и еловые леса; воображение мое создавало чудовищные скалы, я слышал мысленно звуки охоты: охотничий рог, лай собак, рев дичи; мечтания переполняли меня и во сне; и не знал я теперь ни сна, ни покоя. Долина, замок, маленький садик моего отца, обнесенный оградой, с ровными ухоженными цветочками, тесное жилище, бескрайнее небо, простирающееся надо всем этим столь уныло, не заключая под свой купол ни одной возвышенности, ни одной благородной вершины, — всё это стало мне казаться ещё более тоскливым и отвратительным. Мне представлялось, будто все окружающие меня люди живут в жалком неведении и что все начали бы думать и чувствовать так же, как и я, если бы в их душах хоть один-единственный раз появилось такое же сознание их убожества. Вот так и влачил я свое существование, пока однажды утром не принял решения навсегда покинуть отчий дом. В одной книге нашел я сведения о ближайших высоких горах и виды некоторых местностей, туда и направил я свои стопы. Дело было в самом начале весны, и на душе у меня было необычайно легко и весело. Я спешил, стараясь как можно скорее покинуть свою долину, и вот однажды вечером увидел вдали темные очертания гор. Ночью в гостинице я совсем не мог заснуть, до того не терпелось мне ступить на землю того края, который считал я теперь своей родиной; засветло был я уже на ногах и продолжал путь. И после полудня очутился у подножия вожделенных гор. Я был словно пьяный — то шел, то на несколько мгновений замедлял шаг, оглядывался назад, — я упивался всеми этими новыми для меня и одновременно такими знакомыми приметами. Вскоре долина за моей спиною и вовсе пропала из виду; горные потоки с шумом низвергались навстречу мне из лесной чащи, дубы и буки шелестели своей живой листвой на крутых склонах; путь мой пролегал по краю головокружительных пропастей, высокие голубые горы величественно стояли на горизонте.
Какой-то новый мир открывался передо мною, я шел и шел без устали. Наконец, через несколько дней, углубясь в горы на значительное расстояние, я попал к одному старому лесничему и упросил его взять меня к себе и обучить охотничьему искусству. И вот уже три месяца я у него в услужении. Я вступил во владение той местностью, в которой живу, словно король — королевством. Я познакомился с каждой скалой, с каждым ущельем в горах. И когда мы ранним утром отправлялись в горы, когда валили в лесу деревья, когда я, упражняясь в меткости, брал в руки ружье и когда обучал собак, моих верных спутников, охотничьим премудростям, я был на вершине счастья. А теперь вот уже больше недели сижу я здесь, у птичьих силков, в пустынных горах; и сегодня вечером на душе у меня сделалось так печально, как никогда в жизни, я почувствовал себя таким одиноким, таким несчастным, что до сих пор не могу избавиться от этих мрачных мыслей.