Пролог
Солнце еще не спряталось за верхушки могучих кедров, а огромная тень горы Фаррингтон уже начала свой путь к стойбищу эвенков, неся спасение от летнего зноя. Мелирик откинула полог берестяного чума, приглашая приятную прохладу. Нет, не зря ее отец Васка облюбовал это уютное место в излучине реки Кимчу и каждую весну выводил сюда свое большое семейство. Пока зверье не нагуляет жир и не закончит линьку, мужчины откладывали ружья и брались за сети, становясь рыбаками. Набитую за зиму пушнину отец увозил на ярмарку в Илимск и возвращался оттуда с кучей подарков. Вот и сейчас Мелирик то и дело выглядывала из своего берестяного жилища, боясь прозевать его возвращение.
— Плывет! Плывет! — услышала она крики Корбо, своего младшего брата.
Тот бежал от обрыва и радостно размахивал руками, припрыгивая от возбуждения. Мелирик выскочила наружу и вместе со всеми кинулась к реке.
Из-за излучины показалась лодка с огромным мешком на корме.
— Гляньте-ка! Сколько подарков! — загалдели женщины и поспешили к каменистому спуску.
— Подарков ли? — прищурился подоспевший дед. — Мешок-то, кажись, живой!
Острый глаз не обманул старого охотника, скоро и остальные разглядели, что на корме мелкодонки сидит человек, обхвативший колени. А когда лодка причалила, и Васка помог «мешку с подарками» выбраться на берег, все увидели, что это замотанная в шелка девица. Встречающие смолкли и недоуменно переглянулись.
— Чего, как рыбы, рты раззявили! Али мне не рады!
— Рады-радешеньки! — вышла вперед жена и низко поклонилась. — Удачно ли съездил, хозяин?
— Еще как удачно! Вот! Принимай в дом!
— Кто ж она будет? — прищурился дед.
— Жрица она будет! Из этого, как то бишь его? Страна с таким срамным названием… В общем, из-за дальних морей! Уразумел?
— Жрица?! Ишь ты! У нас что же, сынок, своих ртов мало? Глянь, кака дылда! Небось ест за троих! Не зря ж ее жрицей прозвали!
Женщины разом загалдели.
— Что расшумелись, клуши отсталые! — подбоченился Васка. — Жрица — это слово такое заморское, — он поучительно поднял палец. — Теперя эта жрица будет жить с нами, и Бог даст — родит нам высоченного богатыря!
— Это как же так?! — запричитала в голос жена. — Ты это что ж, на постелю ее с нами положишь?! Да что же люди-то добрые скажут!
— Ничего не скажут! Позавидуют! — Васка приобнял жену. — А потом, за Байкалом весь люд так живет!
— Так то ж не люди, то ж басурмане!
— Уймись, женщина, да поспеши обрядить нас с дороги! Вона, ночь уже на пороге!
— Тятя, а ты мне бусики-то привез? — дернула его за рукав дочурка и поморщила носик от необычного аромата, источаемого новой тетенькой.
— Я тебе их из зубов волчишки сделаю, — присел Васка и потрепал свою младшенькую по голове. — Ну-ка, веди нас к очагу!
— Совсем очумел! — зашушукались им вслед женщины. — Гляньте-ка, чего привез вместо подарков!
— Чего раскудахтались? — обернулся Васка. — У вас и так полны мешки побрякушек. Перетопчетесь в этот раз!
Он взял жрицу за руку и потащил в сторону самого большого шалаша. Женщина едва поспевала за ним, семеня в плотно обмотанных шелках. Ее скрытое от чужих глаз лицо выражало глубокое разочарование.
«Так тебе и надо! — со злостью думала она. — Размечталась о райских кущах, царевна востока, шайтан тебя забери! А с дикарями пожить не хочешь?»
Она вспомнила, как только вчера радовалась, когда новый хозяин повез ее на ярмарку.
«Наконец-то меня купит какой-нибудь богатый и благородный господин! — мечтала она. — И я снова заживу веселой гаремной жизнью наложницы!»
И ведь все к тому шло. Когда крутолобый Октай вел ее по Илимску, множество статных и богато одетых молодцев попадалось им на пути. Однако вместо расписных ворот Гостиного Двора хозяин завел ее в грязную харчевню.
— Семен! — крикнул он в полумрак.
— Октай, ты? — из-за дальнего стола приподнялся захмелевший мужик. — Давненько не виделись, хрен монгольский!
— Да уж почитай с прошлой зимы! Как там Ванавара? Стоит?
— Стоит!
— Стоит! Звучит хорошо, как ни посмотри!
Семен шутки не понял.
— Да стоит наша фактория, стоит, что ей сделается! Ты-то как?
— Потихонечку, а ты, как я посмотрю, опять сбежал от домочадцев? — уселся напротив Октай. — Опять бражничаешь вдали от тещи!
— Есть такой грешок! — расхохотался мужик.
Наложница Октая покорно стояла рядом, даже не пытаясь понять чужую речь. За свою жизнь она сменила немало разноязыких хозяев и со всеми говорила на одном языке — языке тела.
— А я вот привез арабскую наложницу из своего терема, — продолжал между тем Октай.