Шрифт:
– Дай мне хотя бы попробовать. Если ты скажешь, что я не тяну, я тут же уйду. А часы все равно возьми. Просто так, – сказал я.
– Все ты врешь, хрен конторский.
Я смотрел на него. Он тоже смотрел на меня.
Долго смотрел, внимательно.
– Нет, ты не врешь, – удивленно вырвалось у дорожника.
– Нет.
– Отдашь часы на хранение Тинкеру? – Он ткнул пальцем в направлении толстенного негра в рубашке, завязанной узлом на пузе. Он сидел неподалеку в кабине бульдозера и прислушивался к разговору, поглощая фруктовый пирог из «Макдоналдса».
– А ему можно доверять?
– Издеваешься?
– Тогда пусть часы будут пока у него. Пока ты меня не вышвырнешь, или я не вернусь в сентябре к себе в школу.
– А моя ставка?
Я указал на направление, смятое у него в кулаке.
– Подпиши эту бумажку.
– Нет, ты точно больной.
Я промолчал, думая о Долане и Элизабет.
– Начнешь с самой дерьмовой работы, – предупредил Блокер. – Будешь идти пешочком за грузовиком и засыпать горячим асфальтом дыры и трещины в покрытии. Не потому, что мне так понравились твои часы… хотя часики ничего себе, да… просто так все начинают.
– Согласен.
– Пока до тебя не дойдет, приятель.
– До меня уже дошло.
Блокер скривился.
– Нет. Ты пока ни во что не въезжаешь. Но скоро ты все поймешь.
Он был прав.
Первые две недели растянулись в сплошной кошмар. Я почти ничего не помню: только взмахи лопатой и жар горячего асфальта, который я закидывал в ямки, тщательно утрамбовывал и топал дальше за грузовиком – до следующей выбоины. Пару раз мы работали на Стрип, и я слышал доносившийся из казино звон автоматов, извещавших о выпадавшем джек-поте. Я уверен, что частенько эти пронзительные колокольчики звенели только в моей несчастной голове. Я поднимал глаза и видел Харви Блокера, который смотрел на меня с тем же странным сочувствием. Его лицо дрожало и искажалось в зыбком мареве, поднимавшемся от раскаленной дороги. Иногда я натыкался взглядом на Тинкера, который сидел под холщовым навесом, покрывавшим кабину его бульдозера, и тогда он вынимал из кармана прадедушкины часы и крутил их на цепочке, рассыпая веера солнечных зайчиков.
Почти все мои силы уходили на то, чтобы не хлопнуться в обморок. Держаться, несмотря ни на что. Я продержался весь июнь и первую половину июля, пока однажды – в обеденный перерыв – ко мне не подсел Блокер. Я как раз пытался есть сандвич, с трудом удерживая его в трясущейся руке. Иногда эта дрожь не унималась аж до десяти вечера. Все из-за жуткой жары. Либо дрожь, либо обморок. Но я думал о Долане и умудрялся держаться. Как – сам не знаю. Но у меня получалось.
– Ты все равно еще слабоват, парень, – сказал Блокер.
– Да. Но как говорил мой старинный приятель, видел бы ты, с чего я начинал.
– Я все жду, когда ты брякнешься посреди дороги, и никак не дождусь. Но когда-нибудь ты сломаешься.
– Нет. Не дождетесь.
– Да, да и еще раз да! Если ты так и будешь ходить с лопатой за самосвалом, то точно сломаешься.
– Нет.
– Самое горячее время еще впереди, приятель. «Работенка на противне», так это у нас называется. Тинк придумал.
– Я буду в порядке.
Он что-то достал из кармана. Часы моего прадеда. Вложил мне в ладонь.
– Убери эту хрень. Мне они не нужны.
– А как же наш договор?
– Я его разрываю.
– Если ты меня уволишь, я подам в арбитражный суд. – Меня несло. – Ты подписал мое направление. Ты…
– Я тебя не увольняю, – сказал он, глядя в сторону. – Я перевожу тебя к Тинку. Будешь учиться работать на фронтальном погрузчике.
Я долго смотрел на него, не зная, что сказать. Сейчас мой школьный класс, уютный и прохладный, казался куском из какой-то совсем другой жизни… Но я все равно не въезжал, о чем думает Блокер и что он имел в виду, когда сказал то, что сказал. Я так понял, что он оценил мою настойчивость и упорство и даже зауважал меня, но в его уважении был и оттенок презрения, и я понятия не имел, какие были тому причины. А тебе что до этого? – заговорил у меня в голове голос Элизабет. Самое главное – это Долан. Помни про Долана.
– А зачем тебе это? – выдавил я наконец.
Он повернулся ко мне, смущенный и взбешенный одновременно. Хотя бешенства было значительно больше.
– Да что с тобой, парень? За кого ты меня принимаешь?
– Я не…
– Думаешь, я собираюсь тебя ухайдакать ради каких-то гребаных часов?! Ты и вправду так думаешь?
– Извини.
– Да уж. «Извини». Вежливый ты сукин сын. Усраться можно, какой ты вежливый.
Я убрал часы в карман.
– Тебе никогда не стать сильным, приятель. Есть деревья и люди, которые запросто переносят жару. Но есть, которые сохнут и умирают. Ты умираешь. И сам это знаешь, но в тень не уходишь. Почему? Зачем ты себя гробишь?
– Есть причины.
– Есть, верю. И спаси Господи всякого, кто попытается встать у тебя на пути.
Он встал и ушел.
Зато подошел, ухмыляясь, Тинкер.
– Как думаешь, с погрузчиком справишься?
– Думаю, справлюсь.
– Я тоже так думаю, – усмехнулся он. – Старине Блоку ты нравишься, он просто не знает, как это выразить.
– Да, я заметил.
Тинк рассмеялся.
– А ты крутой маленький живчик, а?
– Надеюсь.
Остаток лета я провел за рулем погрузчика, а когда вернулся осенью в школу – черный, почти как сам Тинк, – надо мной перестали смеяться. Иногда на меня как-то странно поглядывали украдкой, но никто не смеялся.