Год назад Генрих три месяца проработал рядовым челночником, когда произошло крупное ЧП, единственное за время существования института. Димка Егоров, челночник лет двадцати пяти, взял да и удрал неизвестно куда. Он заблокировал темпоральный шлейф челнока, и определить, в какое из времен дернул, не удалось.

Так из-за челночника Димки, который, скорее всего, хотел спасти Русь от нашествия монголов, наш отдел оказался на грани закрытия. Вот тогда Генрих орал на охранников дока по-настоящему. Останкинская телебашня казалась пигмеем по сравнению с его многоуровневой словесной конструкцией.

Я вошел в лабораторию, поприветствовал всех чохом и сел за свой пульт. Рядом с монитором — фотография нашего отдела, выносить ее в мир было запрещено. Я, Генрих, Димка, Андрей и Володя стояли на переднем плане, остальные сзади. За нами высилась кабина причудливой формы. Это последний снимок Димки и единственный — челнока «темпо» с бортовым номером 19/71.

— Выспался? — спросил Генрих, подойдя к моему столу.

— Как никогда.

— Хм, заметно.

— Как он там? — я кивнул в сторону двери, в которую кроме него, двух операторов и психолога никто никогда не входил.

— Готовят, — он встряхнул рыжей львиной гривой и провел ладонью по волосам, — скоро на выход.

Скоро, скоро я Его увижу! Нетерпеливость губительна для нашей работы, но очень уж хотелось встретиться с этим человеком. Хотя бы взглянуть на него одним глазком! Генрих разрешает записывать мои разговоры с ними, но диски остаются в сейфе. Если вдруг мне позволят поведать об этом всему миру, они вызовут ошеломляющую сенсацию. Но все дело в том, что кое-кто не любит сенсаций...

Все было подготовлено, и ребята сидели, тихо болтая о всякой чепухе. То о росте цен на бензин, то о предстоящих выборах. Лично для меня этим утром все, что не касалось Работы, было ерундой. Завтра жизнь стянет меня с небес на землю, и я схожу с Леной на премьеру «Обитаемого острова». Но сегодня мое сознание заполнено Встречей...

Прозвучал предупреждающий сигнал, разговоры стихли, и все разошлись по местам.

Я в нетерпеливом напряжении. Сейчас он выйдет...

Его ввели в лабораторию, проводили до моего пульта и усадили в кресло напротив. Нажатием кнопки я отгородил рабочее место от общего зала. Как по щучьему велению с четырех сторон выросли стены, и мы остались наедине.

Он выглядел здоровым и крепким стариком, не похожим на себя за минуту до смерти. Густая борода, живые веселые глаза, в которых искрилась огромная сила волевого человека. Он непринужденно сидел в кресле, ни капельки не удивленный и не напуганный случившимся. А удивляться, честно говоря, было чему.

За время, проведенное в нашей клинике, он прошел полный курс психологической адаптации и физиотерапии. На мой взгляд, можно было обойтись лечением тела, человек такой душевной силы принял бы произошедшее без ущерба для психики. Но законы есть законы, и пишутся они на ошибках. Первая наша неудача — неприятность с Гоголем. Он и в девятнадцатом веке был слегка не в себе, а попав в мир современных нам технологий, вовсе сошел с ума. Нашим психологам пришлось попотеть, они два года мучались с ним, пока не собрали в его голове мозаику из разбитой пережитым шоком памяти.

Я заглянул в живые глаза старика и дрожащим от волнения голосом произнес:

— Здравствуйте, Лев Николаевич!

— Здравствуйте, здравствуйте! Наслышан, наслышан о вас! — ответил мне граф Толстой.

Я вздрогнул и мысленно перекрестился. Сам граф Толстой, умерший задолго до моего рождения, говорит, что слышал обо мне! Мистика какая-то! «Глупец! Это Генрих или один из наших психологов поведал ему обо мне и о предстоящей встрече!» — сказал я себе.

Отбросив лишние мысли, я приступил к работе. Показал графу, как надевается шлем, считывающий память, и пробежался пальцами по пульту, настраивая подключение.

Я слышал, что первые мыслеоператоры часто сходили с ума и оставались теми личностями, с которыми входили в контакт. Но когда кто-то из наших электронщиков создал систему блокировки памяти, работать стало безопаснее. После окончания контакта память разделялась на свою и партнера, и путаница прекратилась. Тогда и стал постоянным штат «на минуту гениев», как мы себя называем.

Просматривая память Толстого, я машинально следил за состоянием аппаратуры. Может, кому это и покажется нудной и монотонной работой, но мне она была интересна. Кто сможет похвастаться, что был в ментальном контакте с гением из прошлой эпохи?

Честно говоря, я не знаю, для чего и кому нужна полная копия его памяти. Оцифрованную личность Толстого передадут в другой отдел, а что они там будут делать с этими записями, меня не должно волновать. Но все же волновало. Мы не раз беседовали на эту тему.

— Как они используют это? — спросил я однажды.

— Давай порассуждаем, — предложил Генрих. — Вариантов много. Прогоним их?

— Можно использовать для литераторов, — Андрей сразу же принял правила игры. — Зачем корпеть над томами воспоминаний, проще заглянуть в душу Гоголя. Информация куда достоверней, чем мемуары его знакомых. Бедному автобиографу, читающему кучу противоречащих друг другу книг, приходится выбирать между несколькими относительными истинами. А тут вот она, голая правда!