Чего, кажется, проще — разлить чай? Когда гостей не было и чай не разносился из буфета лакеями, то пили его в маленькой гостиной у камина, на маленьком столе — и поручили разливать ей.

Вот тут точно домовой тешился над ней. У нее чашки скользили из рук, ложечки летели на пол, поднимался звон, гром. То она нальет чаю в сахарницу; кому вовсе не положит, кому переложит сахар. Ее удалили от этой обязанности.

И другое шло не лучше. Сонечка однажды заболела. Ее уложили в постель и посадили около больной Чучу, когда Углицкой или няни не было в комнате, чтобы она в срок подавала то или другое лекарство и вообще смотрела бы за больной. Тут она чуть не наделала беды. Накапала в рюмку, вместо миндальных капель, какого-то спирта, которым надо было натирать горло. К ее счастью, больной показался противен запах, и она не приняла. Мать пришла в ужас, и сама Чуча струсила. Она прижала ладони к вискам, как всегда делала в критические минуты, заохала и заахала.

Ее удалили за это из комнаты и из дома на две недели, к себе, на «антониеву пищу», как говорил Углицкий. Потом соскучатся. И гости привыкли видеть ее в уголку гостиной, с вязаньем, тоже спрашивают, почему ее нет? За ней и пошлют. Она явится как ни в чем не бывало, садится на свое место в гостиной и за столом, занимает гостей до прихода губернатора или губернаторши. И как занимает хорошо, прилично, с своей неизменной широкой улыбкой, открытыми настежь глазами, с вечно ласковым взглядом. У нее установилась одна мина навсегда и для всех.

— Здравствуйте! — отчеканит она каждому входящему гостю, всегда с сияющими радостью глазами и с улыбкой. — Прошу садиться, вот здесь, подальше от окна, тут дует. Вчера Иван Иванович посидел тут, потом целый вечер жаловался, что зуб ноет.

Гость или гостья сядет. Она не смигнет с него: так и смотрит, не нужно ли ему чего, пуще всего, не ушел бы он, не соскучился бы.

— Марья Андреевна принимает? Не помешал ли я? — спросит тот.

— Нет, нет: подождите чуточку — она сейчас, сейчас будет! Она теперь в буфете, по хозяйству, повар пришел. Она заказывает, что обедать сегодня... и бранит его... — добавляет шепотом, все улыбаясь, — сейчас кончит.

— Бранит? За что?

— Вчера столько петрушки в суп навалил, что есть нельзя...

Гость смеется.

— Право. Вы не верите? Вот спросите Сонечку, когда придет: точно мухи в тарелке плавают!

Гость опять смеется. И она тоже. Ей весело, что она умеет занимать.

— Это вы на серой лошади приехали? Какая большая! — продолжает она, глядя в окно. — Ах, кажется, Наталья Николаевна подъехала: вон ее карета, вы видите?

— Да, вижу, — говорит гость.

— Надо встретить ее в зале! — И бежит с сияющим лицом встречать гостью, как родную мать. Та, слегка кивнув ей, заговаривает с гостем, а она удаляется в свой угол и берет вышивание.

— Что Марья Андреевна: занята? — спрашивает гостья.

— С поваром бранится: сейчас придет, — говорит гость.

— Вы почем знаете?

— Да вот кто сказывал! — Он указывает на Чучу. Оба смеются, и Чуча тоже.

Входит Марья Андреевна. «Здравствуйте, здравствуйте!» и т. д.

— Мы мешаем вам: вы по хозяйству... — говорит гостья.

— Кто вам сказывал?

— Чуча говорит, что вы повара бранили... Ах, эти повара!

Марья Андреевна смотрит на них вопросительно.

— Петрушки много в суп наклал! — шутит гость.

Лицо Углицкой свирепеет.

— Подите к Сонечке в комнату! — резко командует она Чуче.

Та, бросив вышиванье, быстро уходит, приложив дорогой ладони к вискам. «Ах, ах, что это я наделала!» — и рассказывает Сонечке. Та вечером расскажет мне — и мы в уголку весело хихикаем. Бедная Чуча!

Еще ее немного вышколили, стараясь преподать несколько тем для занятия гостей, а то она прежде доходила до геркулесовых столбов в деле нескромности. Однажды какая-то значительная губернская дама застала ее в сильном, непривычном для нее волнении. На вопрос гостьи, дома ли Марья Андреевна, принимает ли, Чуча, после обычной, неизменной широкой улыбки и вопросов о здоровье, о том, прошел ли «родимчик» у маленькой и т. д., на вопрос гостьи, что делают их превосходительства, внезапно приложила ладони к вискам и заахала.

— Ах, ах, не знаю!.. Что у нас делается — ах, что делается...

— Что, что такое? — удерживая дыханье, спрашивала любопытная гостья.

— Ах, ах, не могу... не спрашивайте!

— Да говорите, милая, я никому не скажу, никому... никому...

Чуча, чтоб занять гостью, боясь, что она, пожалуй, рассердится и уедет, начала рассказывать жестокую семейную сцену между Углицким и женой. «Лев Михайлович так рассердились, так кричали... ужас, ужас!.. — шепчет она. — У Марьи Андреевны сделалась истерика... Лев Михайлович кричали, что лучше застрелиться... Сонечка заперлась у себя в комнате, плакала... ах!..»

— Да из-за чего, из-за чего? Говорите скорей! — настаивала гостья.

— Еще вчера... — начала было Чуча и прикусила язык. В дверях явилась сама Марья Андреевна. Она из-за портьеры слышала кое-что из разговора и поспешила помешать продолжению. «Идите домой и глаз больше сюда не показывайте!» — прошипела она змеиным шепотом.

Чуча отчаянно приложила ладони к вискам и стремглав бросилась домой. «Ax, ax, — твердила она дорогой, — что я наделала!»

Ее воротили из ссылки не прежде как через месяц, дав ей нагоняй и подробную инструкцию, как и чем занимать гостей.