Губернатор и помещик сидели в отдаленном углу и о чем-то с жаром говорили. Увидя меня, Углицкий быстро, скороговоркой сказал:

— После, после! Положите бумаги и пройдите к Марье Андреевне или в канцелярию.

Я успел заметить, что он был сильно встревожен, на нем лица не было. Ростин тоже был очень серьезен и, повидимому, что-то сообщал по секрету. Ростин наскоро поздоровался со мной. Углицкий с нетерпением ждал, чтобы я ушел. «Притворите, пожалуйста, за собой дверь и скажите, чтобы никого не принимали!» — попросил он меня. Я передал человеку его приказание и пошел в гостиную.

В зале никого не было. В гостиной сидела Чуча.

— Здравствуйте! — сказала она, улыбнулась на минуту и, обдернув сзади юбку, вильнула талией и турнюрой, как она иногда делала для грации.

— Вы от Льва Михайловича теперь? — вдруг серьезно, даже с беспокойством спросила она.

— Да, от него: а что?

— Что там делается?

— Там сидит Егор Степанович.

— Да, я знаю: я его видела. А еще?

— Еще — никого нет: а вам нужно кого-нибудь?

— Нет, нет (она замотала головой), мне не нужно! Марья Андреевна посылала меня к нему: я отворила дверь, а Лев Михайлович так взглянули на меня, так взглянули... ах! — Она приложила ладони к вискам. — И махнули рукой — вот так (она махнула), чтобы я ушла.

— Потом что?

— Ничего. Марья Андреевна думала, что я перепутала что-нибудь, и послала Сонечку посмотреть: он и ей махнул рукой. «Поди, говорит, к себе и скажи, чтобы нам не мешали».

Услышав мой голос, вошла Софья Львовна, задумчивая, почти печальная.

— Вы были у папа? — спросила она меня.

— Да. Там Ростин сидит: они о чем-то по секрету разговаривают.

— Maman очень беспокоится.

— А где Марья Андреевна? — спросил я.

— Она посылала за Линой и теперь заперлась с ней и что-то шепчут... Я боюсь! — печально прибавила она.

— Ах, и я боюсь! — повторила Чуча.

— Да чего: что такое? — приставал я.

Ответа не было. Мы трое стояли и вопросительно глядели друг на друга.

Скоро мы заслышали, что гость уходит из кабинета; губернатор проводил его до приемной и вошел к нам.

— Где Марья Андреевна? — спросил он торопливо и, не дождавшись ответа, пошел к ней, а меня попросил итти в канцелярию и позвать к нему Добышева.

Я передал Добышеву приглашение и ожидал в канцелярии его возвращения. Но в три часа он не сходил, и я уехал домой.

— Ну, что? — с тревогой спросил меня крестный. — Правда это?

— Что правда?

— Губернатор уволен?

Я остолбенел. «Я ничего не знаю, не слыхал, но похоже на правду...» Я рассказал ему о посещении Ростина, о смущении Углицкого и всех в доме.

Якубов рассказал мне, что Ростин заезжал к нему и показывал письмо из Петербурга, с известием, что губернатор причисляется к министерству, и прибавил, что теперь, вероятно, весь город знает о том.

XIV

Известие подтвердилось. На другой день я застал живые толки в канцелярии. Чиновники не сидели на своих местах, а собирались кучками и шептались. Добышев хмуро встретил меня, подтвердив, что действительно известие об увольнении губернатора получено, но указа еще нет.

— Подите вверх, — сказал он, — его превосходительство ждет вас.

Я не знал, как показаться, и зашел прежде на женскую половину. Чуча, завидя меня, хотела улыбнуться, но вместо этого ахнула и приложила ладони сначала к вискам, потом закрыла ими лицо и залилась слезами.

— Что вы? — спросил я с участием, — о чем вы плачете?

— Ах, какое горе! Разве вы не знаете?.. Лев Михайлович... уво... уволен... уезжает... и Сонечка тоже... — Слезы не дали ей договорить.

Вышла Софья Львовна, тоже со следами слез. На мой вопрос, правда ли это, она грустно шепнула: «Да... кажется... Мы... мы... уедем... Прощайте!..» И отвернулась.

— Как «прощайте»! Я не останусь здесь, я поеду вслед за вами! — живо перебил я. — Я давно рвусь отсюда.

— Да? Merci... Я рада, — тихо сказала она. — Подите теперь к папа, поговорите с ним, успокойте его как-нибудь. Он ходит в кабинете один, никого не принимает...

Я вошел в кабинет. Лев Михайлыч ходил большими шагами по кабинету. Он обрадовался мне, точно другу.

— Слышали? — почти закричал он, — каковы молодцы! Добились-таки, чего хотели!

— Кто? — тихо спросил я.

— Кому же, как не жандарму! Подслужился! В генералы хочется да в столицу. Нет, этому не бывать, как бог свят, не бывать! — Он даже перекрестился. — Я еще не выжил из ума, язык у меня есть, за словом в карман не полезу. Я там открою глаза на его «ревностную и неусыпную службу»!