— Это не совсем так: вы не исчезнете. Закончится ваш земной путь, но он — лишь начало. Вы уйдёте дальше, в миры, неподвластные человеческому воображению, в сопровождении фамильяра. А я просто растворюсь. Понимаете? Меня не станет. Навеки.

— И что вы предлагаете? Подыскать вам нового мужа?

— Не знаю. Я прошу вас подумать, Александр Николаевич. Все эти пять лет любой наш разговор так или иначе упирался в вас. Мне кажется, что я знаю вас лучше, чем ваша супруга, хотя это, безусловно, не так. Вы никогда не отказываете тем, кто просит о помощи.

— Речь о людях. Я не отказываю людям. Вы — не человек. Вы — иллюзия, питаемая людьми. Когда о вас забудут, вас попросту не станет, и это правильно и закономерно.

— А разве с людьми не так? Будь на моём месте обычная, живая девушка — разве бы вы не прониклись к ней сочувствием?

— Если бы она жаловалась на то, что через сто лет её жизнь закончится, я бы посоветовал ей повзрослеть. Жизнь — это не количество прожитых лет, а качество. Проливая слёзы по ограниченности человеческой жизни, ты эту самую жизнь упускаешь, она слезами протекает сквозь пальцы и уходит в землю. Хочешь жить — живи здесь и сейчас.

— Вы жестокий человек, Александр Николаевич.

— Я просто давно вышел из подросткового возраста, Сфера Семёновна. Хороший матрас и вкусный ужин интересуют меня куда больше непосильных философских задач. Не то чтобы я этим гордился — нет. Честь и хвала людям, которые до старости презирают бытовые удобства, швыряя свои жизни на алтарь служения истине. Если такой человек обратится ко мне за помощью, я постараюсь сделать всё, что в моих силах. Для вас я сделать ничего не могу. Пять минут, должно быть, на исходе.

Я встал и постарался выражением лица продемонстрировать, что хочу увидеть обещанных детей. Тульпа откинулась на спинку стула и прищурилась на меня.

— Вы же понимаете, что мне нечего терять?

— Прекрасно понимаю.

— И когда речь зайдёт о спасении жизни, я выйду отсюда. Даже тюрьма будет предпочтительней, чем смерть.

— Значит, будет тюрьма.

Тульпа не нашла во мне жалости. Я и сам её не находил. Трудно жалеть такое существо, которое совершенно очевидно не испытывает никаких эмоций, а просто холодно рассчитывает варианты. Сознание вроде как есть, а личности… личности, пожалуй, что и нет.

— Какой омерзительный парадокс. — Тульпа вытянула ноги, глядя на меня с прищуром. — Я была создана, чтобы наполнить мир любовью…

— Вы были созданы, чтобы уничтожить академию в угоду конкуренту. Позовите детей, или я отправлюсь за ними самостоятельно.

Лёгкое движение, и туфелька упала на пол. За нею последовала вторая. Тульпа погладила левой ступнёй — правую.

— Мне тридцать три, — напомнил я. — Не двадцать восемь.

— И?

— Старею. Мудрею. Зрелище, безусловно, приятное. Как эстет — выражаю вам своё восхищение. Но массаж делать не буду, от поцелуев также воздержимся.

Издав вздох разочарования, тульпа встала.

— Что ж, ожидайте.

Она ушла, оставив на полу туфли. Диль их попинала с сумрачным видом. Туфли пинались.

— Одежду настоящую носит, — буркнула моя фамильярка.

— Ну да, она же голой создана. Господин Зиновьев не скупится на наряды для своей куклы.

— Почему ты её так ненавидишь, хозяин?

— С чего ты взяла?

— Из разговора. Тебе совершенно не было её жаль?

— М-м-м… Нет. Но это не значит, что я её ненавижу. За что её жалеть-то? Что она хорошего сделала? Это всё то же существо, которое хочет видеть мир у своих ног, но вынужденно меняет это на простую возможность хоть как-то существовать. Если ей сейчас предоставить свободу, она вновь начнёт очаровывать всех встречных-поперечных и даже этого не скрывает. А ты что, ей сочувствуешь?

— Нет! Мне просто стыдно, что я упустила детей, и я говорю о чём угодно, чтобы убедиться, что ты со мной разговариваешь и не очень сердишься.

Я засмеялся, привлёк к себе Диль и взъерошил ей волосы.

— Никого ты не упустила. У тебя не было задачи за ними следить днём.

Из глубины дома донёсся приближающийся топот ног. Как будто стадо газелей убегало от льва.

— Папа! Папа! — На меня налетел любвеобильный тайфунчик о двух головах. — Пап, мы познакомились с дедушкой Эмилем!

— С кем?! — простонал я. — Это он так представился?

— Нет, он представился просто Эмилем, но он ведь — дедушка!

На мгновение мне сделалось грустненько. Сколько там Зиновьеву лет-то? Пятьдесят пять? А для них уже — дедушка. Я вот как-то малодушно себя убеждаю, что дедушки начинаются годов с семидесяти, а то и с восьмидесяти. А тут родные дети — хрясь в глаза правдой-маткой.

— Александра Александровна, вы побывали в гостях у аристократа и по-прежнему находитесь у него дома. Как можно говорить за глаза подобные вещи?