— Открывай рот, Мальвина, — приказал Тихонов, и использование её старого псевдонима прозвучало как удар хлыстом. — Вспомни, как ты это делала для камер. Без лишних вопросов, с максимальным рвением.

Марина подчинилась. Она раскрыла рот, чувствуя, как пересыхает горло. Когда его плоть вошла в неё, она невольно зажмурилась, и в этот момент её сознание окончательно отделилось от тела. Она больше не была Мариной Сергеевной, доброй нянечкой с мягким голосом. Она стала инструментом. Она чувствовала, как он двигается в её горле, как он намеренно глубоко заходит, заставляя её задыхаться и сглатывать слезы. Это было похоже на «финальный акт» в её фильмах, когда режиссер требовал от неё предельного напряжения, чтобы кадр выглядел максимально натурально. Она вспомнила, как в фильме «Глубина» её заставляли удерживать в горле массивный фаллос, пока она пыталась что-то сказать, создавая эффект немого, задыхающегося крика.

Тихонов двигался в её горле с методичной жестокостью, полностью игнорируя её попытки сдержать рвотный рефлекс. Он не просто удовлетворял свою потребность, он наслаждался тем, как она задыхается, как её глаза наполняются слезами, которые она не смела смахнуть. В этом ритме Марина снова почувствовала, как время схлопывается: стены детского сада с их яркими плакатами и азбуками начали размываться, превращаясь в серый бетон порностудии. Она вспомнила фильм «Слепое подчинение», где её заставляли обслуживать нескольких мужчин, пока её глаза были завязаны плотной черной тканью. Тогда единственным её миром был запах чужого пота и ощущение инородных тел, заполняющих её до предела. Сейчас она была «слепа» по-другому — она закрыла глаза, чтобы не видеть Колю, но его присутствие ощущалось как физическое давление на её кожу.

Внезапно лейтенант отстранился, но не для того, чтобы закончить. Он грубо развернул её спиной к себе, заставляя упереться руками в низкий столик для лепки. Марина почувствовала, как её платье задралось, обнажая бедра. Тихонов с силой прижал её к столешнице, и она услышала, как под весом её тела жалобно скрипнул пластик. В этот момент он снова потянулся к предметам, лежащим на столе. Его рука схватила тяжелый, ребристый валик для раскатки пластилина. Марина вскрикнула, когда холодный пластик коснулся её интимной зоны, а затем с резким, бесцеремонным толчком вошел внутрь.

Этот предмет был слишком велик и имел неправильную форму для того, чтобы находиться в ней. Боль была острой, разрывающей, но она тут же смешалась с тем самым знакомым, животным чувством наполненности. Марина вспомнила «Белоснежку и трех гопников», когда ей в задницу заталкивали стеклянную бутылку, и она чувствовала, как стекло едва не трескается внутри неё от давления. Тогда она научилась превращать этот ужас в экстаз, потому что так требовал сценарий. Теперь же, чувствуя, как валик для пластилина растягивает её ткани, она снова начала издавать те самые звуки, которые когда-то приносили ей миллионы просмотров — стоны, в которых смешивались агония и принужденная страсть.

— Вот так, Мальвина! — прорычал Тихонов, ускоряя темп. — Кричи громче! Пусть весь сад знает, какая ты на самом деле «святая»!

Марина закричала. Это не был крик о помощи — это был тот самый профессиональный, надрывный стон, который она оттачивала годами в павильонах, где свет софитов выжигал всё живое. Она чувствовала, как валик для пластилина, грубый и инородный, растягивает её изнутри, заставляя тело содрогаться в конвульсиях. В этот момент она снова стала актрисой. Её разум, как отработанный механизм, выкинул за скобки осознание того, что за её спиной стоит пятилетний ребенок, а вокруг раскиданы буквы из мягкого поролона. Она вспомнила фильм «Склад №9», где её привязали к промышленному стеллажу и использовали в качестве живого манекена для тестирования различных девайсов. Тогда она научилась превращать физическое страдание в подобие экстаза, чтобы не сойти с ума от унижения. Сейчас этот навык стал её единственным спасением: если она будет верить, что это всего лишь очередная сцена, если она представит, что Коля — просто случайный статист в массовке, боль станет терпимой.

Тихонов, чувствуя её подчинение, перешел к финальной стадии своего безумия. Он выдернул валик одним резким движением, заставив Марину вскрикнуть от неожиданности, и тут же, не давая ей перевести дыхание, с силой вошел в неё сам. Его толчки были тяжелыми, лишенными всякой нежности, направленными на то, чтобы полностью стереть её личность. Каждый удар вбивал её глубже в столешницу, и Марина чувствовала, как пластик под её ладонями гнется и трещит. Она вспомнила сцену из «Белоснежки», где её тело использовали как мост, по которому проходили другие мужчины. Тогда она чувствовала себя вещью, предметным интерьером. Теперь, глядя на яркие рисунки с изображением солнышек и облаков на стенах группы, она ощутила ту же самую объектность. Она была больше не человеком, а просто местом, куда Тихонов вымещал свою жажду власти.

— Смотри, Коля, смотри, как она дрожит! — задыхась, прорычал лейтенант. — Это и есть настоящая любовь к своей работе, правда?

Марина закрыла глаза, и в темноте перед ней всплыли кадры из её самого жесткого фильма «Стеклянный лабиринт». Там её заставляли часами находиться в неестественных позах, пока в её тело вводили холодные, скользкие предметы, имитируя промышленное оборудование. Она помнила, как тогда её тело предательски откликалось на эту жестокость, создавая иллюзию оргазма там, где была только боль. Сейчас, когда Тихонов достиг пика, она почувствовала, как он с силой прижал её лицом к столу, окончательно лишая её возможности видеть что-либо, кроме размытых пятен краски.

Когда Тихонов наконец отстранился, в комнате повисла тяжелая, удушливая тишина, нарушаемая лишь его тяжелым дыханием. Марина осталась лежать на столешнице, чувствуя, как по внутренней стороне бедер медленно стекают остатки его семени и холодная влага от пластилинового валика. Она не спешила подниматься; тело казалось чужим, избитым и бесконечно уставшим. В голове, словно в замедленной съемке, прокручивались кадры из фильма «Обесцвечивание», где её оставляли в таком же состоянии на холодном кафеле студии, пока оператор снимал крупным планом её пустые, остекленевшие глаза. Тогда это был художественный прием, теперь же это была её реальность.