— Кричи, Мальвина! — прорычал Тихонов, с силой толкая в неё последний стержень. — Где те стоны из «Белоснежки»? Где та страсть, которую я видел на экране?

Марина открыла рот, и из её горла вырвался надрывный, хриплый звук. Это не был стон наслаждения; это был крик животного, загнанного в угол. Но для Тихонова этот звук стал сигналом к финалу. Он грубо развернул её к себе, игнорируя любые признаки её страдания, и закончил акт, вбиваясь в неё с яростью человека, который наконец-то подчинил себе кумира. В момент его разрядки Марина почувствовала, как внутри неё что-то окончательно оборвалось. Это была не физическая связь, а акт окончательного присвоения её прошлого и настоящего.

Тихонов отстранился так же резко, как и начал, оставив Марину лежать на холодном линолеуме. Она не спешила подниматься; ее тело ощущалось как выпотрошенный кокон, внутри которого всё еще вибрировала инородная тяжесть. Пластик, который он вводил в неё, выходил с мерзким, чавкающим звуком, оставляя после себя ощущение жжения и пустоты. Марина смотрела в потолок, где белая краска начала шелушиться, и видела в этих трещинах карту своего падения. Она вспомнила съемки «Анатомии страсти», когда её заставляли часами оставаться в статичной позе, пока в неё вводили расширители из медицинской стали. Тогда она думала, что это предельный уровень дегуманизации, но сейчас, в тишине детсадовской раздевалки, она поняла, что лейтенант создал для неё новый, гораздо более жестокий вид рабства.

— Хорошая работа, Мальвина, — бросил Тихонов, застегивая ремень. Его голос снова стал будничным, почти вежливым, что пугало её больше всего. — Завтра жду тебя здесь в то же время. Подумай над тем, что мы будем использовать в следующий раз. Мне хочется чего-то более... увесистого.

Он вышел, не оборачиваясь, оставив после себя запах дешевого табака и холод. Марина медленно поднялась, чувствуя, как ноги подкашиваются. Она подошла к зеркалу и увидела женщину с размазанной тушью и пустыми глазами. В этот момент она осознала, что её жизнь окончательно разделилась на две части: одну она прожила десять лет назад под вспышками софитов, а вторую — сейчас, в тени детского сада. Но самое страшное было в том, что эти две части наконец-то слились в одну бесконечную линию унижения.

Она начала собирать разбросанные по полу стержни от фломастеров и обломки трубочек. Её пальцы дрожали, когда она складывала этот «реквизит» обратно в коробку для творчества. В какой-то момент ей показалось, что из-за приоткрытой двери в коридоре на неё кто-то смотрит. Она замерла, сердце забилось в горле. Это мог быть Коля, который снова забыл что-то в группе, или зазевавшийся родитель. Она почувствовала внезапный приступ паники: ей хотелось закричать, чтобы её заметили, чтобы кто-то помог ей выбраться из этого кошмара, но в то же время она хотела исчезнуть, раствориться в стенах «Звёздочки», чтобы больше никогда не быть увиденной.

Марина замерла, не смея обернуться. Тишина коридора казалась плотной, почти осязаемой, и в этой тишине любой шорох звучал как приговор. Она медленно выпрямилась, чувствуя, как внутри всё еще пульсирует фантомная боль от стержней, а по бедрам стекает липкая смесь из слез и остатков того, что Тихонов оставил в ней. Взгляд её упал на зеркало: из него на неё смотрела не педагог-наставник, а изломанная женщина, чья кожа всё еще хранила память о каждом грубом движении лейтенанта.

— Марина Сергеевна? — раздался тонкий, неуверенный голос Коли.

Она вздрогнула всем телом. Мальчик стоял в дверном проеме, сжимая в руке забытую игрушку — маленького пластикового динозавра. Его глаза, огромные и слишком проницательные для пятилетнего ребенка, смотрели не на её лицо, а на разбросанные по полу обломки пластиковых трубочек и стержней, которые она не успела полностью собрать. Коля не спрашивал, что произошло, но в его взгляде читалось какое-то новое, взрослое понимание брезгливости. Он видел её не как добрую нянечку, а как нечто испорченное, грязное, что-то, что вызывает одновременно страх и любопытство.

В этот момент Марина почувствовала, как в её сознании снова всплыл кадр из «Грязных игр» — фильма, где её заставляли играть роль «запретной женщины» на глазах у случайных прохожих. Тогда она думала, что этот сценарий — лишь игра, способ заработать деньги, но сейчас, глядя на Колю, она поняла, что её жизнь превратилась в один бесконечный фильм без возможности выйти из кадра. Она была снова той самой Мальвиной, только теперь её зрителем был ребенок, чьего доверие она предала, даже не имея выбора.

— Коленька, милый, ты почему еще здесь? — её голос прозвучал хрипло, почти неузнаваемо. Она попыталась улыбнуться, но губы дрожали, а в уголках глаз закипали новые слезы.

Коля не ответил. Он продолжал смотреть на неё, и в этом взгляде не было детского любопытства — только холодное, почти инстинктивное отторжение. Он медленно перевёл взор с пола на её лицо, и Марина увидела, как мальчик поморщился, словно почувствовал какой-то неприятный запах или увидел нечто физически отталкивающее. Он молча развернулся и пошёл по коридору, волоча динозавра по линолеуму. Звук пластика, скребущего по полу, напомнил ей о том, как в одном из её самых жестких фильмов — «Индустриальный затор» — её заставляли лежать на бетонном полу, пока в неё вводили массивные металлические трубки, которые скрежетали по костям. Тогда она думала, что это дно, но сейчас она осознала, что дно — это когда пятилетний ребенок смотрит на тебя с брезгливостью, которую обычно приберегают для помойных баков.