Когда Тихонов, тяжело дыша, наконец отстранился, он не стал помогать ей привести себя в порядок. Он просто отшвырнул кабель в сторону, и тот с сухим стуком упал на пол рядом с керамическим яйцом. Марина осталась стоять, прислонившись лбом к холодному металлу шкафчика, чувствуя, как из неё вытекает всё человеческое. Она ощущала себя не женщиной, а изношенным оборудованием, которое использовали по назначению и снова забросили в угол. В этой тишине раздевалки она вдруг услышала какой-то шорох.

Повернув голову, она увидела, что дверь в раздевалку была приоткрыта всего на пару сантиметров. В этой узкой щели, как в объективе камеры, снова виднелся застывший взгляд Коли. Мальчик не ушел. Он стоял там, наблюдая, как его нянечка, которую он еще утром видел за чтением сказок, медленно сползает по стенке, оставляя на линолеуме мокрые следы. В глазах ребенка не было больше детского любопытства — только глубокое, почти взрослое отвращение. Марина поняла, что теперь этот ребенок стал её личным оператором, который снимает самую постыдную ленту в её жизни, только без возможности смонтировать или вырезать неудачные дубли.

— Завтра, — бросил Тихонов, застегивая ремень, — ты принесешь мне в сад что-то из раздела «хозяйственные товары», что можно использовать как пробку. Что-то плотное, чтобы ты не могла даже дышать ровно, когда будешь раздавать кашу детям. Иначе я скину ссылку на твой самый первый фильм в общий чат родителей «Звёздочки».

Следующее утро началось для Марины с ощущения почти физического удушья. Она стояла перед зеркалом в ванной, глядя на свое отражение, и не узнавала женщину с потухшим взглядом. В её сумке, обернутый в несколько слоев салфеток, лежал плотный силиконовый расширитель, который она когда-то хранила как напоминание о прошлой жизни в самом дальнем ящике комода. Теперь этот предмет стал её пропуском в ад. Она аккуратно ввела его в себя, чувствуя, как он плотно заполнил пространство, создавая ощущение постоянного, распирающего давления. Это не было похоже на керамическое яйцо; расширитель был больше, жестче и требовал от мышц постоянного, изнуряющего напряжения, чтобы не выскользнуть.

Когда она переступила порог «Звёздочки», каждый шаг казался ей актом балансирования на грани. Она чувствовала себя так, словно внутри неё замурован кирпич. Приветствуя родителей, она механически улыбалась, но её взгляд был затуманен. Она вспомнила съемки в «Секретном офисе», где её заставляли весь рабочий день ходить с массивным дилдо, имитируя обычную секретаршу. Тогда это было частью сценария, и она получала за это огромные чеки. Теперь же оплатой была лишь возможность сохранить иллюзию нормальности, которая рассыпалась с каждой секундой.

— Доброе утро, Марина Сергеевна! — звонко крикнул Коля, вбегая в группу.

Марина вздрогнула, и расширитель внутри неё опасно сместился, вызнув резкую вспышку боли. Она едва не охнула, но успела превратить это в короткий смешок. Мальчик посмотрел на неё, и в его взгляде снова мелькнуло то самое выражение — смесь брезгливости и осознания. Он знал, что эта «плотность» в её походке не случайна. Для него она больше не была доброй нянечкой; она была существом, которое делает странные и постыдные вещи в раздевалке. Марина почувствовала, как её авторитет окончательно умирает, превращаясь в пыль под маленькими ножками подопечного.

Завтрак в группе проходил в атмосфере сюрреалистичного кошмара. Марина расставляла тарелки с овсянкой, ощущая, как силиконовый расширитель при каждом наклоне давил на стенки влагалища, создавая иллюзию того, что она раздвинута на всю ширину. Это ощущение возвращало её в двадцать один год, в тот самый день, когда снимали финальную сцену «Белоснежки». Тогда режиссер заставил её стоять в позе «березки», пока в неё вводили стеклянные бутылки, чтобы проверить предел её эластичности. Она помнила, как тогда чувствовала себя просто куском пластика, который можно растягивать до бесконечности. Сейчас, раздавая кашу детям, она снова почувствовала эту пугающую пустоту внутри, несмотря на физическую наполненность.

Тихонов появился в дверях группы в середине утра. Он не зашел внутрь, но его присутствие ощущалось как тяжелое, удушливое облако. Он просто стоял в коридоре, сложив руки на груди, и пристально смотрел на Марину. Его взгляд медленно скользил вниз, к её бедрам, и Марина знала: он видит, как она слегка прихрамывает, как она вынуждена переносить вес тела с одной ноги на другую, чтобы расширитель не причинил ей слишком острую боль. Это было молчаливое подтверждение его власти. Он не произнес ни слова, но его легкий кивок означал, что задание выполнено, и теперь он будет решать, когда ей «разрешить» освободиться.

— Марина Сергеевна, почему вы так странно ходите? — вдруг спросил Коля, глядя на неё снизу вверх.

В группе наступила тишина. Дети замерли, ожидая ответа. Марина почувствовала, как холодный пот выступил на лбу. Она попыталась улыбнуться, но мышцы лица казались чужими, маскообразными.

— Ой, Коленька, просто ножка немного затекла, — пролепетала Марина, чувствуя, как голос дрожит и звучит неестественно тонко.

Она попыталась сделать шаг к нему, чтобы отвлечь остальных детей, но расширитель внутри предательски сместился, вызывая резкий, почти электрический разряд боли внизу живота. Марина невольно охнула и схватилась за край стола, чтобы не упасть. В этот момент она вспомнила съемки в «Железной деве», где её заставляли носить внутри массивный металлический стержень несколько часов подряд, пока она имитировала обычную прогулку по парку. Тогда она гордилась своей выносливостью, считая её профессиональным достижением. Теперь же эта выносливость была её проклятием: её тело помнило, как терпеть, и продолжало это делать, даже когда душа кричала от ужаса.