Шрифт:
Я стоял в дверном проёме. Коридорный свет облепил мою спину так, что в темноте комнаты, я казался тёмным стражем, непоколебимым караульным, чьё лицо смешалось с ночью. Я прибывал в опустошённом бытие. Череда событий, разворачивающаяся, как клубок нити, перед моими глазами не имела реальности. Неожиданная рефлексия. Смесь эмоций за гранью дозволительного. Ровно час назад я зашёл домой, как ни в чём не бывало. Алиса укладывала Еву. Во время вечерней прогулки я всё обдумал. Мы прошли в кухню. Я отужинал, как всегда, с растяжкой в пережёвывании. Алиса улыбалась, игриво разговаривала и всё в этом духе. Обычная семейная жизнь двух любящих. Обычный бесцветный день. И стоило мне сказать, произнести кульминационную фразу, как цвет заиграл в анархизме, и полотно обычного сорвалось с балкона. Одна фраза и кирдец маленькому мирку. Ёбанный сон наркомана с сухой пиздой во рту, именно так, и никак иначе невозможно охарактеризовать моё состояние в этом дверном проёме.
– Дочка, – сквозь слёзы заговорила Алиса, – твой папа…твой папа хочет уйти! – она обхватила Еву в объятиях и разревелась.
– Алиса, – сказал я, – ну зачем ты? Ева, не слушай маму, она сегодня не в духе, – я попытался поднять Алису, но она меня оттолкнула.
– Отойди! – закричала она. – Отойди! Ты нас не любишь!
– Не говори так! Я жизнь готов отдать за вас!
– Нет! Не любишь! Ты готов нас оставить! Поигрался и убежал! Отойди!
– Алиса, оставь дочь…
– Папа, ты хочешь уйти от нас? Папа, что происходит? – дитя явно было не готово к этому.
– Нет, Евочка, я здесь…я с вами…Я вас никогда не брошу…
– Бросишь! – закричала истерично Алиса. – Ты уже бросил! Но, как ты посмел! Меня! Еву! Наше сокровище!
– Алиса! – меня это начинало выводить из себя. – Угомонись! Отпусти Еву. Дочка, не обращай внимание, ложись спать. Маме нужно успокоиться. Знаешь, иногда такое бывает у взрослых – плакать хочется. – Я отцепил Алису от Евы. Это было очень даже легко, она совсем ослабела от истерики. – Спи, дочка, сейчас мама поплачет и успокоится…
– Нет…зачем ты так с нами? – голос Алисы ослабел в разы.
Я поцеловал Еву в лобик и аккуратно вывел Алису из комнаты.
– Спи, Ева, завтра и солнце обещают, и всё будет хорошо, – сказал я, закрыв за собою дверь.
Алиса сидела на полу кухни. Я подсел к ней. Прижал к себе. В её хрупкое ушко нашёптывал разные милости, глупости, что так успокаивают человека. Я гладил её по волосам, периодически целовал.
– Марк, – всхлипывала она, – Марк, не делай этого…пожалуйста, я тебя умоляю…Ты и Ева – для меня Всё…Пообещай, Марк…
Она уставила в меня кошачьи глаза. Её взгляд молил, слёзы самостоятельно заполоняли зелёные зрачки. Она смотрела в мои глаза с сильнейшей откровенностью, по силе превосходящий взгляд любого святого, повисшего на стене монастыря.
– Конечно, я вас не брошу…Конечно я никуда не уйду…Это моя очередная глупая затея…
– Обещаешь?…Обещаешь, что не бросишь?
– Обещаю…Я люблю тебя!
Она крепко прижалась ко мне, расцеловывая каждый сантиметр тела.
– Я тебя так люблю, – повторяла она, – так люблю…У нас всё будет хорошо, ты напишешь, правда напишешь…Я знаю…Я люблю.
Я опустил нос к её шее. Такой родной, такой любимый запах. Аромат её тела моментально успокоил мозг и вернул сознание домой. Дом, милый дом.
– Я тебя люблю, – вздохнув, сказал я, и так, и почувствовал, как мои слова легли лёгким грузом на её миловидные груди.
Алиса успокаивалась. Мы продолжали сидеть на полу, как два умиротворённых существа под ликом дешёвой люстры. Вокруг летала тишина и жёлтый свет тускнел на глазах.
Глава 2
Тени горшков с подоконника отражались на потолке в светлой области. В окно бил уличный фонарь и если прислушаться, то можно было различить его свербение. Алиса спала по левую сторону от меня. Её хрупкое личико пристроилось к моему плечу. Я не мог заснуть. Глаза отказывались закрываться. Потолок, как бесконечное полотно для воображаемых рисунков. Их можно стереть, и можно нацарапать по новой. Безграничная стёрка. Ева тихо посапывала. Я приподнял голову. Она так нежно спала с приоткрытым ротиком на своей кроватке, иногда она оближет губки, что-то ей не понравиться во сне, и она повернётся на другой бок, высунув из-под одеяла голые пяточки, такие же гладкие и цветущие, как она сама. Свет фонаря и ночная мгла придавали её пижаме в горошек голубоватый цвет, соизмеримый с отливом чистейших вод океана.
Ну, что, Марк, уткнувшись вновь в потолок, говорил я себе, опять нихера ты не смог. Нихера в тебе нет, Марк. Одни слова да слабые мысли. Да, ты их любишь, не можешь смотреть, как они плачут, ты, как загнанный в угол зверёк, помечешься и всё тут, конец всегда известен наперёд. Что сказал бы Хемингуэй, этот выжатый смельчак, а подумай о Сэлинджере, да он бы и не посмотрел в твою сторону. Да и похер, пусть не смотрят и не говорят, хер бы с ними! Но, твою мать, я же сам на себя порой смотрю с пренебрежением. Вот она, я подумал об Алисе, сильная женщина, хоть и на скажешь, завидев её хрупкое тело. Порой, мне кажется, она смогла бы пережить апокалипсис. Все бы подохли, как крысы, а она бы встала с голым торсом лицом к лицу к этому апокалипсису, и показала бы огромный фак, и пошла бы куда захочет, куда угодно её попке. Она тянет нашу семью и финансово и по быту. Да чего уж тут говорить, если бы не она, давно бы я оказался в жопе. Одно только стоит, что я совсем недавно узнал, чем сырокопчёная колбаса отличается от варёной. И как вообще я мог ей попасться? Может раньше я был смелее, рискованнее. Да, Марк, ты был таким. Тогда даже Бог позавидовал бы твой рискованности. Ты мог, мог решиться, а главное, умел это делать, как то полагается. Литература для тебя того, с растрёпанной стрижкой, худыми щеками и бегущими в даль голубыми глазами, казалась невспаханным полем, и коса в твоих руках сделает своё дело. Слов было немерено, и в каждом три сотни других. Ты, мать его, жил и дышал, как настоящий крестьянин дышит полевым воздухом. А теперь…Говно ты, Марк, теперь. Жопа с затвердевевшей коркой говна…Но ты их любишь и готов любить дальше даже, если чахнешь! Готов? Блядь, нет, конечно. Ведь любить можно и на расстоянии, тогда можно любить и по-настоящему. Я их люблю! И литературу я люблю! И себя я люблю! А кого больше – хер знает. Но я понимаю, что я должен что-то переменить, изменить свои условия обитания. Ибо, изменив – это на 50% приблизиться к великой вещи. А вторая половина образуется сама собой. Мать твою, да Рембо в свои 17 лет поставил всех на колени. А что ты в свои 30? Он пустил пьяный корабль в плавь по волнам, а ты его топишь, тупорылый ублюдок, топишь этот сраный корабль.
Алиса перевернулась на другой бок.
Твою мать! Да ведь я не только для себя пишу. Я хочу, чтобы Ева, повзрослев, сказала: «Пап, ты великий, я горжусь тобой». Да, безусловно в большей мере для себя. Памятник, хочу памятник. Не думаю, что я после этого плох. Я задолбался сидеть на шее у Алисы, пусть и она посидит на моей. Я возвеличу нашу маленькую семью. Я одарю и жену, и дочь всеми богатствами. Пора нам валить с этой однокомнатной коробки, одной из тысячи других коробок в муравейнике. Но тогда просто необходимо…Оправдываюсь? Да, твою мать, оправдываюсь. Что? и по оправдываться нельзя? Может мне нужно выйти на улицу. Может это, как глоток эликсира здоровья для меня. Я не виноват, что человек скорее предпочтёт умереть со своим памятником, нежели с родными. Это у нас в генах. Мы сами их построили. Я должен решиться. Либо сейчас, либо легче сдохнуть. На самом деле, это даже не столь про литературу. Я просто хочу выйти на дорогу. Пусть даже не получится великого. Просто выйти. Керуак вышел, чтобы найти новое слово, новую Америку, Буковски вышел на дорогу, чтобы выжить, я же выйду просто так. Просто хочу выйти. Сука, Марк, либо сейчас, либо вон с подоконника! Трусость оставь на потом!