Шрифт:
– Господи боже… – Марк рывком поднялся со своего места.
– А вчера скорая привезла уже мертвого малыша, молниеносная пневмония, смерть наступила в скорой, но коллеги не смогли сказать матери, что ребенок мертв, привезли в приемное отделение… Матери сказал Валя…
Марку показалось, что ему ошпарили лицо. Горло сдавило, а перед глазами появилась зареванная Лейла с собранными в небрежный пучок волосами, искусанными до кровавой корки губами и затопленными болью глазами. Лежащая на широкой кровати частной клиники с уже третьим выкидышем и дикой бездной внутри, которую невозможно озвучить, проговорить и отпустить, и кажется, что если она откроет рот, то этот вой отчаяния вырвется из нее, и боль прошьет всех.
Марк запретил себе углубляться в чувства матери, потерявшей своего ребенка, ему хватило минимального представления, с каким сердцем шел Валька к этой женщине выносить приговор, который не он привел в исполнение. Его Валька, болезненно воспринимающий брошенных детей и стариков, женщин, страдающих из-за своих детей, покорно терпящий надоедливую бабку с первого этажа, обнимающий алкашей, помогающий даже самым вонючим бомжам, неспособный отказать в помощи, но при этом жутко гордый, упрямый и обидчивый, принимающий каждую колкость, замечание и даже шутку близко к сердцу, любящий внимание, похвалу и нуждающийся в заботе как в воздухе, чахнущий без внимания.
***
Марк заглушил мотор и, побарабанив пальцами по рулю, откинулся на сиденье, собираясь с мыслями и наблюдая за хмурым от серых тонов двором с мусоркой и лавками в центре. В голове, как он ни старался, не выстраивался алгоритм действий… что сказать? Как утешить? Как отвлечь? Что вообще может помочь, когда тебя придавило чужой болью? Марк нашарил в бардачке сигареты и, забив на три последние месяца воздержания, закурил. На приборной панели остался валяться забытый Валькой ежедневник, исписанный убористым почерком, с закладками из статей по медицине, вырезками из газет и визитками, все это безобразие уже мало напоминало строгий ежедневник, больше смахивая на разодранную подушку, набитую бумагой.
Из подъезда в трениках и с мусором в руках вышел как всегда небритый Петрович. Марк выкинул сигарету в раскрытое окно и вылез из машины.
– В каком он состоянии.
– Ни в каком. Дай сигарету. – Получив желаемое и затянувшись, мужчина протянул тяжелую связку ключей – Вот ключи. Дай ему «пропиться»… так надо. Я ждал, когда его «бабахнет», хорошо что сейчас, а не когда он был один, но закончить придется до вторника, иначе забухает.
– Это обязательно? Может, поговорить…
– Поговоришь еще, успеешь, не переживай, – насмешливо и цинично бросил мужчина, пробежавшись маленькими, глубоко посаженными глазами по Марку.
– Как ему помочь? Ты ведь знаешь, как… как с этим справится.
– Никак! Не знаю я… Для всех это по-разному, он другой, все врачи разные… Кто-то, когда учился, в обморок от недопереваренных макарон в желудке трупа падает, а кто-то жрет себе спокойненько рядом со «столами». Он, блин, замороченный… ппц… упрямый идеалист. Черт его подери! Не знаю, как ты его вытаскивать будешь, я думал, у него раньше рванет, но тогда батя умер, и он переключился. В общем, позвони, я, если что, приеду, вправлю ему мозги и на работу отвезу, Валька постепенно войдет в колею, но желательно, чтобы он сам пришел.
– Хорошо.
– Я в гараж, завезешь тогда ключи, как обратно поедете.
– Ок.
Марк открыл ключом чужую железную дверь и вошел в тесную прихожую, длинный коридор освещался за счёт распахнутых дверей зала и кухни. На самой кухне было пусто, лишь стол с пустыми бутылками, стопками и разодранными наспех колбасными нарезками. Знакомая до боли куртка, с которой Валька не хотел ни в какую расставаться, валялась на подоконнике рядом с дверью на балкон, рукав был явно прожжен сигаретой. На секунду у Марка вспыхнули злорадство и радость, что наконец Валька расстанется с этим заношенным уродством и будет носить что-нибудь более «свежее» и стильное, но радость быстро прошла, когда рука наткнулась на цепочку с крестиком в кармане…
Валька нашелся в зале на разложенном, но незастеленном диване. Ветер из распахнутой настежь форточки трепал давно нестиранный тюль, впуская в пропитавшееся алкоголем пространство морозный воздух января. Так и не разувшийся Марк медленно подошел к дивану, разглядывая своего спящего парня, который по какой-то чудовищной нелепости взвалил на свои плечи непосильную ношу.
Опустившись на корточки перед диваном, Марк осторожно провел рукой по растрепанной, пропахшей табаком гриве льняных волос, убрал завесившую глаза давно отросшую челку. Высокий лоб был нахмурен, закрытые глаза беспокойно бегали за сомкнутыми сном веками.
– Валь… проснись. Валюш… – Марк с несильным нажимом провел по искусанной нижней губе. – Малыш, проснись, поехали домой.
– Домой? – Помятое лицо не сразу оторвалось от подушки.
– Да, домой. Я о тебе позабочусь. – Марк подхватил неуклюже встающего Вальку под руку.
– Это так… так хорошо… хорошо, что ты есть… – Валька, не удержавшись, ухнулся вниз и, если бы не Марк, приземлился бы на ковер.
– Валя! Господи! Ты чуть не убился!
– М-да… убился… лучше бы я убился…