Добираюсь до дома. Прежде чем открыть покосившуюся калитку, стучу по забору, чтобы проверить, на месте ли наши сторожа. Но никто не лает, поэтому я быстро забегаю в дом. А как только вхожу, получаю нагоняй от бабы Таси.

– Я думала, издохла где-то. – Ворчит она, шевеля кочергой дрова в печи, и смотрит на меня с укором. – Долго будешь по ночам шлындать?

– Я перед вами отчитываться не обязана.

– Пока в моём доме живёшь – обязана.

– Могу и не жить.

– И куды пойдёшь? Кому ты сдалася? – С кряхтением поднимается с низкого стула, отставляет кочергу в угол. – Свалилася на мою седую голову.

Молча кладу на стол шоколадку.

Кикимора моя сдаётся, вздыхая. Узловатыми пальцами сгребает подношение и прячет в кармане домашнего халата.

Баба Тася сварливая, острая на язык и иногда ядовитая. Без какого-либо внутреннего фильтра: просто говорит, что думает, и делает так, как говорит. Но мне это тоже безопасно, потому что лучше честно плеваться желчью, чем нежно и медленно душить в объятиях.

– Така красивая девка, и така безмозглая! Мужа бы тебе нормального.

– Не надо мужа. Проще одной. – Сажусь на пол у печи. Тяну руки к теплу. – Плавали, знаем.

– Та куда ты там плавала? Горе луковое! Жить ещё не начинала, а уже крест на себе поставила. Нельзя нам, женщинам, без мужиков. На меня хоть глянь. Хочешь жизни такой?

Уж лучше такой, чем той, что у меня была.

Лучше скромно, но свободно, чем в роскоши и без нужды, но на коротком поводке и под постоянным давлением. В страхе.

– Ой и непутёвая ты девка, Лета! Ой и непутёвая! Сымай штаны свои, постираю. Где только шарохалась?

Осматриваю джинсы: действительно, грязные. Наверное, когда мы с тем ненормальным на асфальт завалились, испачкала.

– Не надо, сама постираю.

– После твоих «постираю» надо сызнова стирать. Сымай.

Снимаю. Пререкаться нет смысла, баба Тася несгибаема, как чугунная сковорода.

Она забирает мои джинсы, ковыляет на веранду, а я ухожу в отведённую для меня комнату.

Комнатка малюсенькая, зато соседствует с печкой, поэтому здесь всегда тепло. Кровать старая, продавленная. Ковёр с замысловатым рисунком на стене. Огромный шкаф, старше меня раза в три.

Из моего имущества здесь только старый ноутбук, который я купила с рук на последние деньги. Я с него пылинки сдуваю, потому что эта на ладан дышащая шайтан-машина сейчас – мой единственный способ заработка.

И мне, в целом, больше ничего и не нужно.

Главное, что Максим здесь меня никогда не найдёт. Я сама попала сюда случайно, а значит, нет ни одной ниточки, которая привела бы его в эту деревню, в этот дом. И это, пожалуй, стоит того, чтобы терпеть непрекращающиеся наставления бабы Таси.

Забираюсь под колючее войлочное одеяло. Вожу пальцем по узорам на ковре, повторяя рисунок.

Засыпаю.

Север.

Набираю в чайник воду, ставлю на плиту, включаю газ.

Дома в одного торчать – тоска смертная, поэтому я всё чаще в свободное время зависаю у Аристова. Типа помогаю с двойняшками, а на самом деле убегаю от одиночества. Хотя всегда думал, что люблю его, это одиночество. Но сейчас оно даёт лишние поводы для размышлений, а все мои думы такие ублюдско-серые, что хоть вой.

У Сани Аристова двойняшки – Сёма и Тёма. И жена сейчас беременна третьим. С женой у них новый этап отношений после развода. Не верил в подобные истории до того, как с Саней познакомился. А оно вон как бывает…

Но их будто само мироздание толкало в объятия друг друга. Все знаки указывали на то, что вместе им нужно держаться, иначе кирдык.

И только мне никто подсказку дать не хочет.

Может, это миссия моя на земле – разруливать чужие проблемы?

Всё бы ничего, если бы это приносило столько же радости, сколько и раньше. Сейчас я отчётливо стал слышать тиканье биологических часиков, и боюсь, если честно, умереть вот таким – неудовлетворённым тем, что успел сделать в жизни.

Не то, чтобы я собрался умирать… Нет, не сейчас. Но когда-нибудь. И как понять, что жизнь, прожитая тобой, была не напрасна? Что ты действительно сделал что-то стоящее в масштабе не то, что целого мира, а хотя бы своего ближайшего окружения?

Нам всегда будет недостаточно. Такая уж человеческая природа. Не лень двигатель прогресса, а неудовлетворённость, мать её.

Надо было слушать отца. Не идти в органы. Сейчас бы жил себе, припеваючи. Руководил бы мебельной фабрикой. Наверное, женился бы на красотке длинноногой для статуса. Она бы мне родила сыновей, вот как у Аристова. Чем не счастье?

Я, хорошенькая блондиночка-жена, двое сорванцов.

Зависаю взглядом на кольце огня под закипающим чайником. Это неожиданно рождает в голове совершенно иной образ: рыжие локоны, развевающиеся на ветру, как всполохи пламени.