Но смысл теперь думать, что надо было сделать, когда я уже попалась. Терять больше нечего – и я отчаянно брыкаюсь, пользуясь тем, что лезвие всё ещё у меня. Давлю им на одну из больно стискивающих меня рук, снова пуская кровь, одновременно дёргаюсь, пытаясь избавиться от хватки напряжённого мужского тела, ещё и ногами назад машу. В общем, делаю всё, чтобы меня инстинктивно отпустили.

Но увы. Вместо этого меня встряхивают, так легко, будто ничего не вешу, и так ощутимо, что аж голова кружится начинает. А пальцы руки, которая лезвие сжимает, мне больно выворачивают, вынуждая уронить своё оружие. До последнего держусь, стараясь этого не делать, не сдаюсь, всё ещё пытаюсь высвободиться… Даже когда меня на какие-то секунды застаёт врасплох осознание, что полотенце на мне уже не так крепко зафиксировано, и в любой момент может сползти вниз.

– Лезвие отпустила и замри, – нетерпеливо приказывает похититель, причём тоном, от которого душа чуть ли не в пятки уходит. – Сейчас же. Будешь брыкаться – тебе же хуже.

Я неосознанно разжимаю пальцы, отпуская лезвие, и тут же испускаю жалобный стон. Не собиралась капитулировать. Не сейчас, когда дверь на свободу была так близка… Так какого чёрта я всё-таки теряю оружие? Только из-за его властно непоколебимого тона? Я не сдамся, не позволю ему на меня действовать.

Ведь какое-то оружие у меня всё равно остаётся – ногти, зубы, кулаки.

Вот только, увы, той заминки похитителю хватает, чтобы резко подхватить меня, перекинуть себе через плечо и понести вниз, попутно заботливо поправив почти уже съехавшее полотенце.

В глубине души я уже почти не вижу никакого смысла в попытках продолжать сражаться, да ещё в таком унизительном положении, когда я попой кверху у него на плече лежу. Меня охватывает паническим ужасом и беспомощностью, осознанием – проиграла. Но при этом всё равно старательно стучу кулаками по спине Кирилла, а ногами пытаюсь сдвинуть себя назад, чтобы съехать вниз.

Мои попытки резко прерываются ощутимым и звонким шлепком по попе. Вздрагиваю от неожиданности и поджимаю губы, осознав, что это было предупреждением. Спокойным таким, бескомпромиссным, как бы между прочим выброшенным – похититель невозмутимо продолжает движение.

Я обессиленно опускаю руки, чувствуя, что вот-вот, и зарыдаю в голос. Слёзы уже щипают глаза. Я не только облажалась с побегом, но ещё и, судя по всему, нарвалась на другое обращение, чем было оказано мне изначально. Хладнокровие Кирилла не сулит ничего хорошего. Никогда не чувствовала себя так унизительно и беспомощно… Никогда не боялась кого-то…

А ещё никогда не позволяла себя полуголую нести куда-то, шлёпать и довольно откровенно держать чуть ли не за бёдра.

Эта мысль как-то неожиданно в голову приходит, затмевая возмущение и приступ отчаяния. У меня пересыхает во рту. Я даже замираю неосознанно, настолько вдруг остро ощущаю всю двусмысленность моего положения. И близость похитителя как-то мгновенное окутывает, и прикосновение ладони чуть ли не кожу жжёт, ощутимое сквозь полотенце… И то, как неровно он дышит, тоже улавливаю как на себе, от ног мурашками по телу разносится. Ещё и почти неотрывный взгляд на меня на том благотворительном вечере вспоминается.

Я слегка ёрзаю, не зная, как расположиться, чтобы не настолько тесно соприкасаться с ним самыми разными частями тела. Но, кажется, этим движением только хуже делаю. Мало того, что полотенце слегка съезжает наверх, открывая больше доступа к моим бёдрам, а то и ягодицам, так ещё и волнительная дрожь по телу только активируется. От моего движения словно бы ещё ярче наше соприкосновение чувствуется. Причём каким-то чутьём ощущаю, что не только мне.

Решил же, что нельзя давать девчонке послабления. Раз впрягся за брата и семью, так стоит идти до конца, – но нет, какого-то чёрта разве что дверь перед ней не открыл, чтобы сбежала.

Можно было догадаться, что Марина попытается выкинуть что-то такое. Это ведь чувствовалось хотя бы в том, как она нож держала. Выпустила – и я поверил, что отступила, что поняла, как глупо будет даже пытаться что-то сделать. Расслабился, принял желаемое за действительное, будто начисто стёр воспоминания о её враждебных взглядах и с трудом подавленном мятеже, который даже в голосе чувствовался.

И вот результат. Та самая девчонка, которая с трудом шла со мной до ванной, чуть ли не шатаясь, очень даже бодро полоснула меня бритвой по шее, пустив кровь, нехило врезала между ног, а потом ещё и продолжала лягаться и драться, чиркнув и по руке. Осыпала меня чуть ли не бесконечным количеством ударов, брыкалась до изнеможения, а сейчас смиренно висит у меня на плече в одном полотенце. Притихла совсем. Видимо, хоть теперь поняла, что влипла.

Вот только влип и я. Потому что охренеть как сложно выбросить из головы мысль о том, что она чуть ли не голая совсем, особенно, когда вот так ёрзает тихонько. А ещё более сложно при этом продолжать вести себя как похититель, причём разъярённый, а не как заинтересованный мужчина. Хотя… Почему бы и не проучить Марину по-своему?..