Вот вы двое, да, Аремиус и Крапциус, поставить шатёр сынам моим! Живо! Ибо бессильны они сейчас телесно!

А вы что рот пораскрывали, будто чародейских чудес в жизни не видывали, да, что такое поцелуи меж мужчинами, не знаете! Ставьте, слетевшие с места во время вохвования сынов моих обоих, шатры себе заново! За вас-то никто этого делать не станет! И чтобы без помощи постронней обошлись! Ничего, невелика забота - шатёр вдвоём взгромоздить себе безо всякой подмоги! Потренируетесь заодно на скорость. Выигравшим двоим - куски мяса, кои съесть должен сам военачальник!

Поттер, всё также, сидя на корточках, внимательно смотрел, как лижутся двое братьев, и тошно стало ему.

Почто Сх`э-вэ-ру-у-у-с-с обнимает эту живую мертвечину, Кх`э-вот-ри-у-у-с-сэ, не замечая, что он теперь - урод, каких поискать только среди оставшихся из племени Х`ынгу? Да и то не найдёшь таких страхолюдин. Ну, кривые есть, вовсе слепые, хромоногие или уродившиеся без одной или двух пальцев рук. Да, такие есть, даже безногие есть да дурачки и безумцы злые есть. Но такого страхоила среди племени Х`ынгу, да думаю я, и среди другого племени Истинных Людей, что в загоне копошаться, жрать хотят, как и я, не нашлось бы вовсе. Это ж мертвец ходячий! А ещё с прекрасным Сх`э-вэ-ру-с-сэ имеет наглость целоваться, да как ещё целоваться-то! Я и не знал, что мужики... так целоваться умеют, что большинство пальцев на-х`э-м-ни-ков даже сбежалось поглазеть!

Но в таких красивых, никогда не смотрящих на меня глазах Сх`э-вэ-ру-у-с-сэ столько света и… любви к брату, что он, кажись, и не замечает его уродства. Вот странный! Неужели они ночью будут ебаться или в рим-ла-нх`ын-ин-с-ких обычаях только вылизывать друга языками? А как же ебля? Ну-у, если нет… Нет, так нет…

А жалко, оченно хотелось бы посмотреть, как мужики полюбовно, а не по насилию ебутся. Меня вот так полюбовно, как Сх`э-вэ-ру-у-с-с, никто никогда не вылижет и не… Не буду об этом думать, не то писька встанет, а куда мне бежать-то посредине белого, да ещё и солнечного, дня?

Так, если ебстись они не будут сегодгя, тогда пришла очередь Сх`э-вэ-ру-у-с-сэ вылизывать этого упыря с жёлтой, натянутой, словно ловчие сети, кожей на лице и пустыми, чернющими, страшенными глазами.

А и понавидался я этих сетей, что на кроликов да на птицу лесную ставят, названия её не знаю, но красивая... пока не общиплют женщины Истинных Людей все перья с неё, и они золотой землёй покрывают обычную землю.*

Вот я над ними и посмеюсь, когда Сх`э-вэ-ру-у-с-с до письки этого тухляка дойдёт! Назло им, двум пальцам мужиков, спать не буду, а рассмеюсь громко! Назло! Чтобы им всё удовольствие обломать!

– Назло! Назло!

Гарри не заметил, как прокричал последние два слова вслух, а на него вылупились все на-х`э-м-ни-ки, только что заметив раба, того, который привёл их в это племя, на свободе да ещё и нагло, без сумления нагло, орущего что-то на своём варварском наречии. Раб на свободе, а не в запгончике для таких же, как он! Да ещё и в окровавленном когда-то давно, видно, ещё в первоом стойбище, с засохшими, заскорузлыми бурыми пятнами плаще воина гвасинг, а не простого обитателя стойбища! В загон его, покуда военачальник Снепиус не узнал, что по лагерю свободно расхаживает раб! Экое упущение, право, и никто ведь из солдат не заметил его прежде!

Его тотчас скрутили, связали руки за спиной потому, как раб был с уже зажившими ранами, раз мог так долго бежать, оставили только плащ в старой, впитавшейся крови, и загнали на место, отведённое всем рабам, понахватанным солдатами и всадниками в племенах гвасинг.

… А Северус в это время не обращал внимания ни на кого, только молча, исподтишка наблюдая за поведением брата своего, но не находил ничего странного в его движениях и жестах, лишь только тело его оставалось всё ещё неправильно, неприятно худым, а лицо имело землистый оттенок, с неестественно яркими красными мазками на выступивших из-за худобы лица скулах, да ещё губы его, ставшие в одночасье тонкими, словно из них выжали все соки, оставались неприятного цвета - кроваво-красными. но вовсе не напоминали прежний оттенок - «как кровь на снегу».. Скорее, их цвет напоминал оттенок губ знакомых вампиров - графа Влада Цепеша и его мертворождённого сына Лукаша, так налиты они были кровью, что казались даже грубо накрашенными у живого-то человека.

Сейчас Квотриус вовсе не походил на кельтского красавца - он стал немилосердно, до отвращения, до подкожной дрожи, по непонятной причине уродлив, и Северус осознавал это. Но знал он вместе с тем и, что, если Квотриус останется таким, и Стихии не смилостивятся над полукровкой, вернув ему отобранное - плотное, но гибкое тело, красивую внешность, всё, что было выжженно и сдуто, он, Сев, будет любить… такого Квотриуса ещё крепче. Он же обречён на свадьбу совсем уж с дурной бабой… Сейчас даже отец Квотриуса смотрит на сына с плохо скрываемым отвращением и пренебрежением. Любил он в Квотриусе, видимо, не личность самого сына, но черты Нывх`э в его чертах, а теперь их не стало. Так за что теперь продолжать любить уродливого бастарда, коли в доме найдутся более красивые его единокровные братья от хорошеньких рабынь? Ещё не поздно взять мальчика посимпатичнее - своего сына да заняться воспитанием из него воина, впоследствии станущего всадником, обязательно, при таком-то отце и таких покровителях, как у отца. Да что б недюжинно красив мальчонка был, что б забыть об уроде Квотриусе, прежнем любимчике. Да что б так забыть, что пусть, хоть и живёт в доме Господина своего, но... А вот эти ограничения на появление среди домочадцев дожен ввести лишь Господин дома, мын его законнорожденный Севкерус. А как Северус с Квотриусом лобызаться-то начали, словно после долгого разлучения да не по собственной воле, а, словно, под насилием.

Северус помнил только обжигающий, прокравшийся до костей и сковавший мышцы, холод, а после - он лежит на земле, ему до странности хорошо и тепло, и рядом лежит Квотриус… Потом объятия и поцелуи. И это всё, что запало ему в душу.

Да, вот ещё - Квотриус, которого до приступа холода он помнил уже более здоровым и нормальным на вид, после снова обрёл восковое, плотно обтянутое кожей, лицо, и тело его было, как у изнемогшего от хлопот и тягостей жизни раба, а не налитого мускулами, как прежде.