А когда наступит конец? Никто не ведал, как долго продлится война и сколь беспощадной она будет. Однако вскоре в госпиталь Брэкетт-он-Хит стали доставлять раненых солдат — кого лечиться, кого умирать.

Конечно же лекции старшей медсестры Паттерсон о боевых ранениях не могли подготовить Мод к тому, что ей предстояло наблюдать. Молодые мужчины, красивые, с перекошенными в агонии лицами, цепляющиеся за жизнь, окровавленные, слепые, бредящие, — все это расстилалось перед ней, словно некий кошмарный сон, от которого невозможно пробудиться, в который, напротив, погружаешься все глубже и глубже. И в лице каждого солдата она видела Стивена. Мод представляла его лежащим на носилках. Воображала, как сама обрабатывает его раны, держит на коленях его голову. И когда эти картины возникали перед глазами — работать становилось труднее, и еще труднее — не работать. Ибо раненые нуждались в таких девушках, как Мод и Эдит, хоть те и были еще очень неопытны. Нет, в сущности, они уже не девушки, осознала Мод. Они теперь женщины. Усталые, переутомленные женщины, работающие по многу часов, спешащие в операционную по желтым больничным коридорам, выскребающие грязь, выполняющие всю необходимую работу.

Один из врачей, хирург Аллен Дрейк, был особенно внимателен к Мод. Время от времени он останавливал ее в столовой для больничного персонала, интересуясь, как у нее дела.

— Ты хорошо устроилась? — однажды спросил он.

Это был высокий худой мужчина тридцати лет с черными, гладко зачесанными назад волосами и выразительными чертами лица. Говорили, что в Кембридже он был чемпионом по крикету. Обычно молчаливый и сдержанный, с Мод он держался открыто и дружелюбно.

— Да, хорошо, спасибо, — ответила она — Можно вас спросить?

— Разумеется, — откликнулся тот.

— Как у вас… это получается?

— Что?

— Вы каждый день сталкиваетесь с такими ужасами, — проговорила Мод, — но продолжаете работать так, будто все нормально. Эти солдаты… Как вам это удается?

Аллен задумался.

— Странно, не правда ли? — наконец отвечал он. — Мой отец был хирургом во время Первой мировой и таких ужасов повидал на своем веку, что нам с вами и не снилось. Солдаты, проходящие через Брэкетт-он-Хит… это пока еще цветочки. Ерунда. Я тоже часто спрашивал отца, как ему удавалось не сломаться, а он пожимал плечами и говорил, что чем больше ужасов он наблюдал, тем больше ценил жизнь. — Аллен Дрейк улыбнулся и пожал плечами. — Думаю, — добавил он, — у нас с вами очень необычная, замечательная жизнь.

Мод симпатизировала Аллену, беседы с ним приносили ей утешение, но несколько дней спустя, когда он спросил, не согласится ли она пойти с ним куда-нибудь поужинать после дежурства, пришла в крайнее замешательство. Было ясно, что она заинтересовала его как женщина и он приглашает ее на свидание.

— Простите, но я несвободна, — отказалась Мод.

— Понятно, — протянул Аллен. — Выходит, мне не повезло?

Мод отвечала ему мягкой улыбкой. С удрученным видом Аллен вертел в руках стетоскоп.

— Скажи мне, — наконец произнес он, — твой парень… на фронте?

— Да, — ответила Мод. — Он служит в ВМС. — Она испытала душевный трепет, произнося эти слова: они звучали так гордо, так значительно. Она представила Стивена, в военно-морской форме, стоящим на палубе военного корабля, хотя понятия не имела, где он на самом деле находится.

— Ясно, — сказал Аллен. — Что ж, ладно. — Он помолчал. — Но, если вдруг что-то изменится, Мод, помни, что есть я, хорошо?

— Не изменится, — тихо ответила Мод.

— Ты любишь этого парня, — невесело заключил доктор Дрейк. Мод кивнула.

— Что ж, тогда удачи вам обоим, — пробормотал Аллен и быстро удалился в одну из комнат, где размещались врачи. С того дня отношения между ними стали заметно холоднее. Он кивал ей иногда, что-нибудь говорил мимоходом, но дружелюбия не выказывал. Она его не винила.

Как-то Мод заметила, что он болтает с одной из других медсестер, миниатюрной общительной женщиной из Кентиш-тауна по имени Валери, а вечером следующего дня увидела, как они вместе, смеясь, вышли из госпиталя и куда-то направились.

В те дни смех раздавался нечасто. Палаты полнились звуками боли и страданий, которые время от времени заглушали скрипучие голоса дикторов радио, рассказывавшие о британской армии и о немецкой и сообщавшие мрачные прогнозы на будущее.

В феврале вышло распоряжение о соблюдении светомаскировки, согласно которому в Лондоне и вокруг столицы с наступлением вечера запрещалось включать свет. После заката весь госпиталь погружался в темноту, и Мод во мраке обходила палаты, на ощупь пробираясь от кровати к кровати. Остановившись у одной, она спрашивала: «Мистер… Уэйнтроп, это вы?», потом, дождавшись ответа, переходила к следующей койке, брала за руку лежащего на ней раненого, чтобы даровать ему утешение.

В госпиталь прибывали все новые и новые раненые. Война, медленно и аморфно расползавшаяся по всей Великобритании, теперь была такой же реальностью, как и умирающие покалеченные мужчины, которых в госпиталь доставляли каждый день. Стивена, слава богу, среди них не было. В своем воображении Мод видела его, словно наяву. Его образ не блекнул, хотя у нее не было ни его фотографии, ни писем. Он не превращался в тень, в расплывчатый силуэт. Для нее он оставался человеком из плоти и крови, и, когда ей вдруг требовалось мысленно пообщаться с ним, она удалялась в свою крошечную комнатку, доставала подаренный ей Стивеном поэтический сборник А. Л. Слейтона и читала вслух балладу «Роза и Олень», пока ей не начинало казаться, что он сидит рядом и читает вместе с ней.