Вот только в нашем доме родитель всего один – в единственном числе.

Да и Хейзел достаточно подросла, чтобы заметить: у большинства детей есть вторая рука, за которую можно держаться.

— Ну правда, Пенелопа, — мягко произносит Лейтон, — я же вижу, как ты себя накручиваешь.

— Просто... — я оглядываюсь по сторонам, оценивая, кто из взрослых находится достаточно близко и может услышать разговор.

Если твой отец – менеджер бейсбольного клуба «Чикаго Кольтс», а сама стоишь рядом с женой основного кэтчера, окружающие почему-то проникаются внезапным интересом к любому твоему слову. К счастью, большинству интереснее смотреть, как их отпрыски ловят мыльные пузыри и прыгают в мешках по траве.

— Дело в том... что я ни с кем не встречалась с тех пор, как родилась Хейзел.

Лейтон удивленно приподнимает брови.

К затылку подступает жар.

— Не то чтобы совсем... ну, ты понимаешь. Но серьезных отношений я не искала. Не хотела ничего, что отнимало бы время у дочери.

Я не лгу. Скорее уж... сглаживаю острые углы.

Ведь нашелся бы один мужчина, которого я впустила бы в замкнутый мирок для двоих, окажись он к этому готов.

— Похоже, Хейзел липнет к Деккеру, — Лейтон многозначительно играет бровями.

Я тихо стону. Ну разумеется, она упомянула именно его.

Кажется, все в компании в курсе, что нас связывает общее прошлое. К несчастью, известно и о былых отношениях с его братом-близнецом – а эту историю я с большим удовольствием оставила бы похороненной под тем самым валуном, под которым пряталась последние десять лет.

— Ну, этому точно не бывать.

— Почему? Он же с тебя глаз не сводит.

Я издаю короткий, сухой смешок.

— Вовсе нет. А если бы и не сводил, это ровным счетом ничего не значит. С Хейзел он ладит просто потому, что обожает детей. Посмотри, как возится с твоими. Он просто... славный парень.

Лейтон шумно вздыхает, словно пытаясь сдержаться и не надавить. Вдруг выражение ее лица меняется: взгляд цепляется за что-то у меня за спиной. На губах играет медленная улыбка.

— Материализовали его силой мысли.

Внутри все обрывается еще до того, как успеваю обернуться.

Пенелопа

Деккер проходит через калитку – высокий и расслабленный, как всегда. Он даже не смотрит в мою сторону. Вместо этого прямиком направляется к Хейсу. Они о чем-то разговаривают, склонив головы, словно обсуждая нечто серьезное.

— Это ты попросила его прийти? — в голосе Лейтон звучат дразнящие нотки.

— Нет, — я пытаюсь что-нибудь прочитать по губам Деккера и Хейса через весь двор, словно главная сыщица в шпионском фильме.

Хейс указывает на одну из игровых зон, направляя туда Деккера, но тот не успевает сделать и пары шагов, как его перехватывают Хейзел и Монро. Они бросаются на шею так, будто он звезда канала «Дисней», а тот говорит что-то такое, от чего девчонки со смехом разбегаются.

Хейзел убегает выполнять поручение, а затем оглядывается через плечо. Ее глаза находят мои. И она улыбается так широко, что в груди болезненно сжимается что-то такое, что предпочла бы не трогать.

Это проблема.

И не потому, что Деккер здесь. И даже не потому, что улыбается моей дочери так, словно та для него что-то значит.

А потому, что Хейзел счастлива его видеть.

Потому что мне знаком этот взгляд.

Точно так же смотрела на меня в годовалом возрасте, когда я думала, что мы наконец-то избавились от всех пустышек – торжественно упаковали их для «зубной феи», устроили целую церемонию, – а потом, заглянув к ней перед сном, я обнаружила, что та преспокойно сосет соску, которую, как оказалось, прятала неделями как главное сокровище.

— Почему вы с Деккером не можете... — Лейтон понижает голос. — У вас же общее прошлое, и я знаю, что у него к тебе чувства.

Я не хочу обсуждать это в месте, где школьные мамочки в два счета распустят сплетни. К тому же нужно пресечь разговоры на корню, иначе позволю надежде просочиться внутрь. Ее слова приоткрывают дверь, в которую не хватает смелости войти.

— Ну... у нас большая история. Дружбы.

Лейтон хмурится.

— Дружбы, в которой не общались почти десять лет?

— А разве ты в межсезонье не вышла замуж за брата лучшей подруги, в которого была влюблена еще со школы?

Она усмехается.

— Туше.

Я пожимаю плечами.

— Все сложно.

Ее губы кривятся в ухмылке.

— А когда было иначе?

Я могла бы поверить в версию Лейтон: что Деккер все это время страдал по мне, что сталкерил соцсети так же, как я его, что молчание было вызвано не безразличием, а страхом. Но что толку?

Надежда – это риск, на который я перестала идти в тот самый миг, когда отец Хейзел ясно дал понять: он не желает участвовать в ее жизни.