— А вы? — спросил он. — Вы хорошо целуетесь?

— Я? — я сделала глоток шампанского, чувствуя, как тепло разливается по телу. — Думаю, да. Но объективных данных у меня нет.

— Объективные данные можно получить только экспериментальным путём, — заметил он. — Это наука.

— И что вы предлагаете? Провести эксперимент?

— А что, — он развёл руками. — Мы оба выпили достаточное количество шампанского для чистоты эксперимента. У нас есть гипотеза. Точнее, две. Моя: мужчины целуются лучше. Ваша, я полагаю, противоположная.

— Абсолютно противоположная! — подтвердила я. — Женщины целуются гораздо лучше. У нас больше чувственности, нежности, тактильного понимания. Мы не торопимся. Мы чувствуем партнёра.

— А мужчины, по-вашему, не чувствуют? — он приподнял бровь.

— Мужчины слишком сосредоточены на результате, — заявила я. — Им нужно довести дело до конца. А женщина наслаждается процессом.

— Это самое нелепое обобщение, которое я когда-либо слышал, — сказал он. — И я готов доказать вам, что вы неправы. Прямо сейчас.

— Прямо сейчас? — я обвела глазами салон. — Здесь? В бизнес-классе? На высоте десять тысяч метров?

— А что, боитесь? — он улыбнулся. — Боитесь, что я окажусь прав и ваша женская гордость пострадает?

— Я ничего не боюсь, — сказала я. — Особенно когда речь идёт о защите женской чести. Идите сюда, Мишель.

Он наклонился ко мне через подлокотник, и я подалась навстречу, и мы поцеловались — сначала осторожно, почти невесомо, как будто пробуя друг друга на вкус, а потом глубже, с языком, и его рука легла на мою щёку, а моя — на его плечо, и я забыла, что мы в самолёте, что вокруг люди, что у меня есть муж и дочь и обратный билет в Москву. Мы целовались так, будто это был наш первый и последний поцелуй одновременно, и когда мы наконец оторвались друг от друга, мы оба тяжело дышали, а я чувствовала, как мои щёки горят.

— Ну что, — прошептала я, всё ещё не открывая глаз. — Кто победил?

— Ничья, — сказал он. — Боевая ничья. Требуется переигровка. Во Франции. На земле. Где больше пространства для манёвра.

— Договорились, — сказала я, и мы засмеялись, как два заговорщика, которые только что придумали что-то совершенно безумное.

Самолёт коснулся земли мягко, почти незаметно, но я всё равно вздрогнула — то ли от того, что шасси наконец встретились с бетонной полосой, то ли от того, что его рука всё ещё лежала на моём бедре, и я не хотела, чтобы он её убирал. Мы просидели так все последние полчаса полёта — молча, не шевелясь, боясь разрушить то, что возникло между нами где-то над Лионским заливом и окрепло над Альпами. Когда самолёт остановился и пассажиры начали подниматься с кресел, Мишель повернулся ко мне и сказал:

— Alexandrine, кажется, мы прилетели. Вы всё ещё со мной?

— Кажется, да, — ответила я, и мой голос прозвучал немного хрипло после долгого молчания. — Только я, кажется, не очень твёрдо стою на ногах. Это всё Bollinger.

— Это всё шампанское и девять часов в воздухе, — сказал он, поднимаясь и подавая мне руку. — Давайте, я помогу. Вам нужно пройти таможню, получить багаж и добраться до отеля. И я вас не отпущу, пока вы не окажетесь в безопасности.

— Рыцарь, — пробормотала я, опираясь на его локоть и чувствуя, как пол слегка покачивается под ногами.

— Мишель, — поправил он. — Во Франции я Мишель. А рыцари здесь называются шевалье. И я, кажется, один из них.

Мы прошли таможню — он по-прежнему держал меня под руку, и я была благодарна ему за это, потому что самостоятельно я бы, наверное, заблудилась в лабиринте коридоров или просто сползла по стеночке. Михаил был с дорожной сумкой, которая у него была с собой, поэтому мы забрали только мой багаж и наконец вышли из аэропорта в тёплую южную ночь. Воздух пах морем, бензином и какими-то незнакомыми цветами, и я на мгновение забыла, где я и зачем я здесь.

— Ну что, Alexandrine, — сказал он, останавливаясь на краю тротуара и поворачиваясь ко мне. — Вот мы и во Франции. Что будем делать?

— Не знаю, — честно сказала я. — Наверное, нам надо попрощаться. У вас свои дела, у меня свои. Мы ведь оба по работе. Помните? Вы — сомелье-шеф-повар-загадка, я — гончар-загадка.

— Это правда, — сказал он. — Но почему-то мне кажется, что мы знаем друг о друге всё, что нужно. А остальное — детали.

Мы стояли на тротуаре и смотрели друг на друга, и никто не хотел уходить первым. Где-то позади нас шумели такси, пассажиры катили чемоданы, кто-то обнимался, кто-то прощался, а мы просто стояли и не двигались.

— Alexandrine, — сказал он наконец. — Я не хочу с вами прощаться.

— Я тоже этого не хочу, Мишель.

— Тогда давайте не будем. Я сейчас скажу что-то, что может прозвучать слишком прямо, но мы оба уже достаточно взрослые и пьяные для этого.

— Говорите, — сказала я, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее.

— Я сейчас снова докажу вам, что мужчины целуются лучше, — он шагнул ко мне.

— Это мы уже проходили, — я улыбнулась. — Была боевая ничья.

— Тогда, может, хватит этих споров? — он взял моё лицо в ладони и посмотрел мне прямо в глаза. — Может, просто признаем, что мы оба хороши, и продолжим?