Мания приличия - Чеснокова Юлия Олеговна

Со второго этажа грохнула музыка. Подскочив от внезапности, я опустилась обратно на стул, поняв, что Джиён решил расслабиться. Дойдя до припева, песня сопроводилась бэк-вокалом владельца особняка. Подпевающий от всей души, его голос вторил солисту: «Well somebody told me you had a boyfriend, who looks like a girlfriend…». Ему за тридцать. Он глава опаснейшей мафии мира. И он орёт, как подросток, нравящуюся ему рок-песенку, и неизвестно, приплясывает ли при этом. Нет, он точно невозможный для меня кандидат. Врать не придётся.

====== То ли шутки, то ли нет ======

По комнатам пролетел тот самый звук, который я не распознала с первого раза утром как звонок. Найдя незамеченный ранее книжный шкаф под ломаной лестницей в два пролёта, я, отнеся покупки в выделенную мне спальню, разглядывала его содержимое, ища ещё что-нибудь на доступных мне языках и предвкушая скучнейший одинокий вечер, где безделье и тоска компенсируются только красивым пейзажем за окном. И от этой уединенности нужно было избавиться любыми способами, пусть даже просмотром телешоу на китайском, лишь бы не прокручивать в голове прошедший день, ведь это приводило к тому, что Мино стоял перед глазами. Ничего хорошего это не сулит обычно, когда кто-то поселяется в твоём сознании, а у тебя уже есть жених. И даже если бы не он – я окружена не теми людьми, к которым стоило бы привязываться. Но такой я человек, что быстро забываю обиды, прощаю, и ко всем до последнего отношусь по-хорошему, пока это возможно. Разве на зло отвечают злом? Это неправильно. – Даша! Открой, пожалуйста! – крикнул со второго этажа Джиён. Бросив как можно громче в ответ «хорошо!» (иногда я по привычке произносила это слово на русском, но меня всё равно понимали, слыша корейское «араджо» с неведомым акцентом, которое точно так же и переводилось), я подошла ко входу и, повозившись с замками, потянула дверь. За ней стоял тот самый Сынхён, высокий, прямой, с приподнятыми гелем чуть вверх волосами. Сняв солнечные очки и начав ещё в процессе этого действия разглядывать меня, он открыл те самые многогранные в своём выражении глаза, меняющиеся от чудаковатости до проницательной хитрости. Я отошла, давая ему войти. – Добрый вечер, – поздоровалась я автоматически. – Добрый? – Сынхён прошёл мимо меня, перестав пялиться так же резко, как и начал. – Почему дни, утра, вечера и ночи всегда добрые? Что, неужели не бывает злых? – я несколько растерялась. – Просто так принято обозначать времена суток… – Они, по-твоему, каждый день одни и те же? – мужчина развернулся ко мне, поглядывая наверх, словно знал, что его друг именно там. – То есть, вчера был тот же вечер, что и сегодня? Он путешествует изо дня в день? – Я не знаю, – окончательно замешкалась я. Он всерьёз затеял этот разговор или это какой-то юмор? – Если вчера был вчерашний, а сегодня сегодняшний, то лучше так их и называть, а не грести под одну гребенку, что все они добрые. Вещи нуждаются в точном обозначении, чтобы понимать их правильно. Ты согласна? – Пожалуй, – лицо моё, наверное, напоминало заблудившуюся овцу. Я напрягла весь свой мозг, убеждаясь, что мой корейский почти идеален и я воспринимаю речь Сынхёна верно. И вдруг случился тот самый перескок из одного образа в другой. Откинув дурашливость, мужчина лениво улыбнулся. В зрачках просиял интеллект. – Чего так напряглась? Я всего лишь жонглирую словами. Каламбурю, – он задрал голову. – Джиён! Где тебя носит?! – Иду! – вновь проорал работорговец откуда-то из недр особняка, и послышались его надвигающиеся шаги. – Мог бы и сам подняться уже! – мужчина появился на верхней ступеньке и небрежно сбежал вниз, не здороваясь и не протягивая руки. Видимо они сегодня уже виделись. – Я разговаривал с Дашей, – по тому, что Сынхен безошибочно назвал меня по имени, я поняла, что меня обсуждали и приятель Джиёна, действительно, в курсе, что я тут делаю. – А, ну это святое, – негласный король Сингапура улыбнулся мне. Лучше бы он этого не делал, слишком уж располагающей к себе была эта улыбка фавна. – По стаканчику? – Естественно, – Сынхён посмотрел на меня. – Ты с нами? – Я не… – Она не пьёт, – опередил меня Джиён, и потешаясь подметил: – Без повода. А на календаре не Пасха, не Рождество, и даже не воскресное причастие. – Ну, так пусть причастится к нашему обществу алкоголиков, – благородно предложил гость, никак не соблазняя меня этой перспективой. Я хотела заметить, что и не на все воскресные причастия прихожу, православная традиция позволяет пропускать некоторые, но в переплёте дружеских фраз не находила лакуны, чтобы встрять. – Разве пить в удовольствие, а не по зависимости – это алкоголизм? Посмотрел бы я на алкашей с Джек Дэниэлсом… – Джиён опять взглянул на меня. Откуда мне было знать какого-то там Джека? – Как считаешь? – Я… – Хотя бы просто с нами посидишь? С кружкой молока? – настойчиво попросил Сынхён, сдвигаясь с места вслед за хозяином особняка, который собрался возвращаться на второй этаж. Мне не нравились пьющие и выпивающие мужчины, и я не знала, что делать рядом с ними, особенно когда и слова вставить не дают, но я ведь пообещала себе попытаться благотворно повлиять на Дракона, исправить его хоть немного, сделать лучше. Но он велел не лезть к нему и не искать его в доме, когда он сам не оказывается на глазах. А тут меня приглашают поприсутствовать. Несомненно – это шанс. Следует им воспользоваться. – Может, принести вам закуски? – в качестве услуги выставила я своё согласие. – Наруби каких-нибудь сэндвичей, окей? – одобрил Джиён и ступил на лестницу. – Мы будем в кинозале в конце коридора, – я знала, где это, когда обходила виллу. Это был приличных размеров зал с экраном почти во всю стену, с колонками во всех углах, тремя пультами, подключенными к экрану проигрывателями. Перед ними буквой «п» разрастался кашемировыми холмами с шелковыми подушками диван, чьи концы с двух сторон – ножки буквы «п» – представляли собой лежанки. По бокам стояло четыре раскладывающихся кресла, а между мягкой мебелью эллипсом, застывшим в стекле, расположился стол. Соседствовал с этим кинозалом как раз-таки мини-бар. – Сэндвичи? – Джиён произнес это настолько по-английски, что я не удержалась от замечания: – Неужели в корейском нет своего слова, обозначающего что-то подобное? – они с Сынхёном переглянулись. – А есть? – спросил он у приехавшего друга. Тот пожал плечами. – Вроде нет. Не припомню. – Ох уж эта вездесущая англоизация, – вздохнула я. – Можешь сказать мне, как это будет по-русски, и я воспользуюсь другим термином, – равнодушно хмыкнул Джиён. Я горделиво начала: – У нас это называется бутерброд, – разочарованная, я сникла, вдруг осознав: – Правда, это немецкое слово. – Короче, слепи какую угодно там думдаду и приноси, – отмахнулся Сынхён. – Какая разница, что как называется? Это не меняет сути вещей. – Я хотела напомнить, что тремя минутами ранее он призывал к точному обозначению предметов, но не стала. Я не знаю, как там с алкоголизмом, но на употребление легких наркотиков сознание этого человека тянуло. Нет, он не был неадекватным. Но он был непонятным. Вообще. Я поднялась с подносом кое-каких закусок, помня о том, что я не горничная, но не в силах избавиться от попыток выполнять именно её функции. Сынхён и Джиён уже распивали золотистый виски и, кажется, тема у них далеко ещё не ушла от той, что была внизу, лишь слегка видоизменившись. – Я вообще не понимаю, когда люди остро реагируют на обзывательства или что-то такое, – разглагольствовал Сынхён. Когда я поставила поднос к ним поближе, он постучал рядом с собой по дивану, но я выбрала кресло по другую сторону столика от них. – Меня можно назвать, как угодно. Я не обижусь. – Да уж, чего обижаться, – хохотнул Джиён. – Пристрелить, и дело с концом, да, Даша? – подмигнул он мне. – Не думаю, что оскорбление заслуживает смерти, – честно сказала я. – Вот! Игнорировать! – углубился в рюмку Сынхён и, осушив её, указал на меня рукой. – Вот ты, если я назову тебя проституткой, шлюхой – ты обидишься? – я едва не восприняла это всерьёз сразу же, но остановила себя. Не слушать Сынхёна, не слушать! Он несет какой-то бред с малой долей вразумительности. – Мне будет неприятно, как минимум, – промямлила я. Джиён следил почему-то за моей реакцией, не отводя от меня глаз. Под этим взглядом мне было более неловко, чем от глупостей Сынхёна. – А почему? Если это правда, и ты шлюха, то на что обижаться, ведь это правда. Так? А если это неправда, то к тебе это не имеет никакого отношения и обозвавший тебя – некомпетентный кретин. Так? – и снова сквозь мрак неясности блеснула здравая мысль. – Так, – кивнула я. – Но это не значит, что люди не должны следить за словами… – Верно, – поддержал меня Джиён. – Если человек не следит за собой, то за ним начинают следить другие. – Это не относится к женщинам, – во второй раз претерпев удивительную метаморфозу, Сынхён превратился в серьёзного мужчину с шармом и глубоким взглядом карих глаз. Он налил себе ещё полстакана виски. – Если они не следят за собой, то на них и смотреть-то не очень приятно. – Да ладно, иногда пресытишься этими расфуфыренными, бывает на такую блядь потянет… – Ладно, – покраснев, поднялась я. Всё-таки я не выдержу компанию мужчин под хмельком. Я не должна слушать подобные разговоры. Они не должны говорить так. Слишком грязно. – Пожалуй, приберусь на кухне… – Там всё чисто, – откинулся Джиён на спинку и прокомментировал Сынхёну: – Ей не понравился наш разговор. – Стой, хорошо-хорошо, – он хотел поймать меня за запястье, выходящую из-за столика, но замер на середине пути, что всё равно меня остановило. Я посмотрела на его пальцы, не дотянувшиеся до моей руки. – Мы можем и без мата. Садись. Хочешь, об искусстве поговорим? – он усадил меня обратно жестами дирижера, соблюдая дистанцию, и обернулся на стену с черно-белым изображением падающей воды, указав на неё. – Вот этот водопад работы Хироси Сэндзю, между прочим, сделан из органических материалов, совершенно экологично. Я был на его выставке… – я слушала его и понимала, что это так и есть. Он действительно интересуется подобным и разбирается в этом. Я посмотрела на водопад. Но я-то в этом ничегошеньки не смыслила. – А вон там, подальше, может ты не обратила внимания, когда шла сюда, у Джи висит Кристиан Тоннис… – Черт возьми, я сам не подозревал, что так называется то, что у меня висит, – заинтригованно изобразил увлеченность Дракон, приложив пальцы к губам. Я заметила, что он сдерживает ими ухмылку, потому что под «висит» подразумевал точно не картины в рамах. – Молчи, быдло, – снисходительно-презрительно поморщился на него Сынхён. – Обкупишься вечно стоящими творениями, а сам даже не осмысляешь их ценности. – Почему же? – он подергал себя за футболку. – Карл Лагерфельд, полторы штуки, ноль синтетики, эксклюзив, – товарищ хотел что-то возразить, но Джиён поднял руку. – Даша сейчас уснёт, давай о чем-нибудь более общем. Я хочу, чтобы она тоже поддержала беседу. Расскажи что-нибудь о себе, чем ты интересуешься? Только не о Боге, ради него ж самого, – засмеялся во все свои ослепительные зубы Дракон. – Мы тут несколько… далеки от него. – Ты тоже атеист? – спросила я у Сынхёна и на мгновение испугалась, что его понесет по своим кочкам полубезумия, но он по-нормальному задумался. – Нет, я бы не сказал, – в результате выдал он, поразив меня, но ненадолго. Всё закончилось затрапезно: – Я не могу отрицать то, о чем никогда даже не пытался рассуждать. А начать рассуждать об этом тоже не могу – нет желания. – Я так и сказал – не будем о Боге, – Джиён снова подмигнул мне. – А то мы с Дашей либо подеремся, либо будем спорить до самой смерти, после которой она попадёт в рай, в который верит, а я в никуда, потому что не верю ни во что. – Так и быть, воскрешу тебя и дарую бессмертие, – со знанием дела внес лепту Сынхён и, поймав мой непонимающий взгляд, пояснил: – Ну, мне не остаётся ничего, кроме как верить, что я сам и есть бог, в таком случае я буду всемогущ и поспособствую продвижению лучшего друга, – они засмеялись, а я хотела провалиться на месте. Нет, правда, это было святотатственно, это было ужасно, на мой взгляд, что они глумились и потешались над верой, что их не трогала религия вообще. Для них не было запретных тем, для них не было ничего столь страшного, что могло бы заставить их прекратить жить так, как они жили. – Неужели у вас нет в душе ничего святого? – постаралась как можно спокойнее произнести я, без осуждения, только с искренней любознательностью. Сынхён посмотрел на Джиёна, как бы уступая тому первому принять эстафету. – Тут несколько минут назад озвучили основу основ, – начал он, подлив себе виски. – Я как-то в детстве услышал выражение, что человека, которого невозможно оскорбить, лучше пристрелить, – он воззрился на меня, будто его глаза могли колоть и запускать под кожу щупальца. Я поёжилась. – Понимаешь, когда невозможно пристыдить, заставить раскаяться, когда совесть молчит, то нет никакой возможности пробудить в человеке ощущение святости. Вся вера основывается на самоощущении. Не на боге, не на богах, догматах или святых писаниях. Только на том, как работает твоё мышление. Если оно не способно смутить тебя, то даже вроде бы принадлежа к какой-нибудь религии, ты будешь грешить, молиться, но грешить. Но можно сразу быть честным и очиститься ото всего лишнего: грешить, не прикрываясь тем, что тебе за это стыдно. Можно бесстыдно кайфовать и наслаждаться всем, чем хочешь. Что в таком случае может быть свято? Право делать всё это? Святая свобода? Я тебя умоляю, приставь мне ко лбу пушку, и я тебе бабушку родную продам, не то что деньги, судьбу холостяка и прочее. Что мне свято – моя жизнь? Я дорожу ей, но поскольку не верю в посмертные муки, то не страшусь оказаться по ту сторону. Сынхён? – резко перекинул вопрос он дальше. Тот замер с глотком во рту, проглотил, осушил очередной стакан до конца ещё несколькими глотками и поправил воротничок рубашки. – Я хочу потанцевать. Что, если махнуть в клуб? – Танцевать? – в отличие от меня не удивившись этому порыву, Джиён лишь облизнул спиртное на губах. Сынхён встал и, чуть согнув колени, вытянул абсолютно ровную руку, выставив указательный палец и, двигая вперед-назад лишь головой, провел по линии горизонта слева направо. Потом сменил руку и сделал то же самое, только уже справа налево. Я сделала вывод, что танцует он чуть лучше богомола и слегка пластичнее бревна. Ещё один из главарей мафии, примерно ровесник Джиёна, может, на год-два постарше, и ведёт себя ещё несуразнее. Я чувствовала себя няней с детьми, если не вслушиваться в их разговоры. – А почему бы и нет? Давай, – Дракон тоже поднялся. Я посмотрела на опустошенную бутылку виски на двоих и увидела, что Сынхён достаёт ключи от машины из кармана. Разве тут можно садиться за руль пьяными?! – Вы что… вы куда? Вы же выпили… – я остановила поток предупреждений. Если их арестуют, или они попадут в переделку, или разобьются – кому будет хуже? Уж точно не мне. Если Джиён пропадёт или убьётся, то кому я достанусь? Тэяну? Если ему, то с ним куда проще договориться, а если никому, то я просто уеду домой без всяких проволочек, найдя посольство. Но я ни на миг не порадовалась такой перспективе, переживая, что с этими двумя, не желающими мне ничего хорошего, может что-то случиться. – Ничего, мы всегда так ездим, – сообщил Джиён, не останавливаясь по пути к выходу. А Сынхён тормознул. – А ты не хочешь с нами? – Я? – мои глаза встретились с джиёновскими. Они ничего не говорили и не давали подсказок, просто лучились предоставляемым выбором, волей. – Я не люблю клубы и дискотеки. – А ты там часто бывала? – проницательно подметил Сынхён. – Нет… – Потому и не любишь. К тому же, – он наклонился ко мне с высоты своего роста, пахнув алкогольными парами, и, не придержав меня за локоть, потому что опять вовремя остановил касание (складывалось ощущение, что он вообще их избегает, прямых прикосновений кожи к коже), доверительно поведал: – Элитные клубы Сингапура – это нечто совершенно замечательное, там стоит побывать и оценить. – Не думаю… Джиён? – оглянулась я на него, считая, что он запретит мне подобное и мне не придётся отбалтываться от его друга самостоятельно. – Ты купила сегодня какое-нибудь классное платье? – вместо этого бросил он. – Переодевайся и поехали. – Я не… нет, я не поеду никуда, о чем вы? И вам лучше не надо. А если полиция остановит? – Сынхён хмыкнул. – Наши машины здесь останавливать непринято. Это моветон, – мужчина отодвинулся, поправив уложенные волосы. – И не надо тебе переодеваться. И так вполне нормально. Погнали. Я должна была отказаться. Я должна была остаться в особняке и лечь спать, пусть даже ещё не хотелось. Я не умела танцевать, почти как Сынхён, я терпеть не могла современную грохочущую музыку, особенно громкую, я с настороженностью относилась к скоплению народа, где все гуляют, отрываются и веселятся напропалую. Однако почему-то я оказалась именно там, где встретилось и перемешалось всё это. Что заставило меня согласиться и сесть в машину к Сынхёну? Уговоры? Я податливый человек, но не настолько, чтобы не уметь отрезать, когда что-то касается моих принципов. Но где-то тут и выяснилось, что принципа «не посещать дискотеки» у меня не было. А вот заставить себя не думать о Мино – был. И пока я сидела с этими двумя, слушая ахинею и пытаясь достойно вести беседу, я о нем забыла, а когда вот-вот могла оказаться одна – опять вспомнила. И вот, промчав по ночному Сингапуру, горящему, как Диснейлэнд, как новогодний супермаркет, как гирлянда на ёлке, я вошла в одно из зданий, охраняемых ещё снаружи четырьмя здоровяками в черных костюмах, после которых стояли двое тех, кого именовали «фэйсконтроль». Но у нас даже пригласительного не спросили, а то, что я простенько и незамысловато одета, никого не покоробило. Мы легко втянулись внутрь, приподнявшись по нескольким ступенькам в vip-зону, с которой открывался вид на танцплощадку, и к ней же вел другой спуск. Здесь был свой, верхний бар, куда не могли пройти просто так посетители снизу. У них там была своя стойка, но зато к сцене, на которой тряслись полуголые девицы, они были ближе. Я старалась не смотреть туда, разглядывая больше толпу, чем танцовщиц. Сынхён быстро канул куда-то, едва мы очутились на возвышении для избранных. Джиён остался со мной, и мы с ним прислонились к перилам, изучая контингент клуба, как заядлые тусовщики, сами уже уставшие от участия. Я-то пялилась без задних мыслей, разглядывая парней и девушек, их одежды, лица, манеру плясок, следя за передвижением потока к бару и от него, а вот Джиён… в его взгляде виделся опыт. Он будто никогда не смотрел просто так, всегда оценивал, приценивался, пытался прозревать насквозь, узнавать стоимость на глаз. Что-то в его повадке подсказывало, что это одно из обычных его занятий: присматривать и высматривать людей. Не так ли я оказалась в Сингапуре? Пусть даже по фотографиям, но как-то же меня избрали. Поскольку через орущую музыку длинными фразами общаться было трудно, я приблизилась немного к своему похитителю и решила излагать кратко: – Джиён! – позвать пришлось дважды, чтобы он обернулся и кивнул мне, показывая, что слышит. – Скажи! Пожалуйста! Кто нашёл меня? Как я попала сюда? По чьей воле? – прокричала я впритык к нему, и больше никто не мог нас слышать, звуковая завеса идеальная. – Божьей?! – засмеялся он, однако развернувшись, чтобы дать более развернутый ответ: – Мино нашел кандидаток по моей просьбе! – напрягал он голос, чтобы я услышала. – Около десяти, чуть больше! Из них я выбрал трех! – я мотнула головой, что разобрала и поняла. Вот как, значит. Они с Мино делили вину моей кражи напополам. Но всё-таки, больше виноват Мино? Или Джиён? Что ещё мне нужно знать о том, как судьба закинула меня в плен сутенеров и работорговцев? Что из этого как-либо поможет мне или принесет пользу? Ничего. Это уже пройденный этап, а потому лучше заняться будущим, на которое у меня ещё есть надежда. – Когда опять приедет Мино? – зачем-то спросила я. Вроде как забыть же его тут пытаюсь. – Скоро, не волнуйся! Я буду предоставлять тебе все возможности выполнить задание! – Мы опять вернули лица к танцполу. Я не видела там Сынхёна, куда он делся? Я осмелилась предположить вслух: – Твой друг балуется расширением сознания? – Иногда, – Джиён наклонился к самому моему уху: – Марихуана. Я тоже порой употребляю, но пореже. – Какой ужас… – прошептала я, и это собеседник мог лишь прочесть по губам. Рядом с нами возникла некая тень, и мы оба разошлись, оборачиваясь. Перед моими глазами стоял Сынри, чему я несказанно удивилась. Они поздоровались с Джиёном, пожав руки. Вот уж не думала, что в Сингапуре так легко встретить знакомые лица. Но всё логично, если учитывать, что люди одной национальности за границей пытаются сплотиться. Они корейцы, и их диаспора, несомненно, держится кучно. Я пропустила их деловые реплики, пока Сынри не заговорил обо мне: – Джиён, ну продай мне её на ночь, – в его глазах горела неподдельная похоть. Хотя без неё я видела его от силы один раз. – Хороша, чертовка. Особенно тем, что её всё время нельзя. – Ну, так не буду убивать её очарования, – улыбнулся главарь мафии. – Пусть остаётся недоступной. – Ты издеваешься… – Нет, имею на неё другие планы, – я вновь вспомнила начавшее забываться ощущение товарности. Я объект купли-продажи, и от этого так мерзко на душе. Всё-таки, несмотря на договор между мной и Джиёном, я не равный партнер ему, а всё так же его личная вещь. – Разрешишь хотя бы пригласить её на танец? – попросил он. Я замотала головой, демонстрируя своё нежелание. – Иди, потанцуй, – позволил мне Джиён, указав рукой вниз. – Я не против. – Я не хочу! Я не умею танцевать! – воспротивилась я. Сынри осмелел с позволения бандита и приблизился ко мне. – Брось, тут ничего сложного. Танец – это вертикальное воплощение секса, а разве в нем что-нибудь оказалось невыполнимым? – я загнано посмотрела то на одного, то на другого мужчину. Один знает, что я всё ещё девственница, а другой нет. И нужно ли ему докладывать? Тэян не дал мне сказать, но здесь Тэяна нет. А мне и самой уже не хочется тыкать этим фактом направо и налево. – Идём, – потянул он меня за руку и мы, под одобрительным взглядом Джиёна, вплыли в тесную толпу, где при всём желании нельзя было не сталкиваться друг с другом. Сдавливаемые со всех сторон, мы оказались совсем рядом, лицом к лицу. Сынри положил ладони на самую грань между талией и бедрами. Ещё сантиметром ниже, и можно было бы ударить по лицу за то, что меня пытаются лапать, но он не дошел до туда, и пришлось стерпеть. – Ну, как тебе живется? Осваиваешься? – Стараюсь ни к чему не привыкать, поскольку события непредсказуемы, – обтекаемо ответила я, перетаптываясь. – И всё-таки – как тебе секс? Вызвал отвращение или нашла в нем что-то для себя? – я замерла. Нет, я не в силах врать так долго и сочинять какие-то нюансы, о которых понятия не имею. Я глубоко вдохнула. – Дай слово, что никому не скажешь то, что я тебе сейчас скажу? – посмотрев мне в глаза с полминуты, Сынри верно думал, что я шучу, но когда понял, что я жду обещания, развеселился. – Даша, ты попала в мир преступлений, порока и продажности, где деньги правят бал, и пытаешься выбивать из кого-то клятвы и ждёшь честности? – поняв, что меня вот так просто не сломить в моих убеждениях, молодой мужчина мимикой изобразил легкую усталость и прижал меня к себе сильнее, якобы освобождая официантке за моей спиной проход, но когда она прошла, он не ослабил хватку. – Хорошо, мне всё равно некому дарить твои тайны. Валяй. – Я… я не переспала тогда с тем клиентом. И до сих пор ни с кем так и не спала, – я заявила об этом без гордости и хвастовства, всего лишь изложила данность. Только потому, что не умела врать, и не хотела этого делать. Пыл и огоньки в глазах Сынри разгорались и становились ярче и ярче. – Что же тогда Джиён от тебя хочет? Для себя готовит? – Нет, я ему самому вовсе не нужна, – подняла я голову вверх, найдя Дракона, но он не смотрел в нашу сторону. – Значит… всё ещё девственница, – подытожил Сынри и облизнулся. Его ладонь переползла ко мне на спину и, поднявшись, надавила между лопатками. Я уперлась ему в грудь, выставив руки и стараясь не прижиматься интимно. – Даша… – шепнул он мне на ухо. – Уговори Джиёна продать мне твой первый раз, а? Не своди меня с ума, я ненавижу то, что не могу получить. – А мне показалось, что обожаешь, – попыталась я отпихнуться, но он не дал. – Это двоякое чувство, оно совмещает в себе противоречие. – Я не буду уговаривать никого и ни в чем, – угадывая, что хочет сказать Сынри, я произнесла это сама: – Я знаю, что моя подруга не разочарована, и я тоже буду в восторге, но я не хочу и не буду заниматься сексом здесь. – А ты всё ещё думаешь, что вернешься домой? – Сынри хмыкнул и опять зашептал в самую ушную раковину: – А что если так: ты договариваешься о том, чтобы я лишил тебя невинности, а я взамен не только покупаю ночь, но и выкупаю тебя. И отправляю в Россию. А? Невинность за свободу. Я серьёзно, Даша.

– Прекрати! – разомкнула я, наконец, его руки и, «натанцевавшись», поспешила вернуться к Джиёну, распихивая людей.

====== Мертвец ======

Наша вычурная троица пробыла в клубе меньше часа после того, как мы с Сынри не договорились в танце о каком-либо продолжении этого действа. Я поднялась к Джиёну и молча, поскольку он не спешил разделять со мной своё уединение – а он создавал удивительное ощущение человека, абсолютно одинокого в толпе – стояла рядом, посматривая туда же, куда и он, или в другую сторону. В результате я поняла, что подразумевал Сынхён под танцами. Когда он возник вновь, вынырнув из пляшущего океана тел, он был ещё более под кайфом, чем до того. Ему всего лишь хотелось найти косяк, ради которого он сюда и прибыл. И он нашёл его. И теперь мы могли ехать обратно. За руль сел Джиён, я снова примостилась сзади, а веселящийся и беззлобно, но абсурдно бормочущий Сынхён размахивал руками на переднем пассажирском, подпевая своим басом песням, которые, по-видимому, нравились обоим друзьям.

Вернувшись в особняк, они пошагали в кинозал, собираясь продолжать пьянку и я, поскольку не имела таких намерений, да и не прониклась радостью от такого общества, пожелала им спокойной ночи. Сынхён запоздало пожелал того же, а Джиён, скупо кивнув, ничего не сказал и пошел к бару, не оглядываясь. Я уже жутко хотела спать и, не думая ни о чем, упала на кровать, скинув с себя одежду, и тут же уснула. Забывшая отключить будильник, я была разбужена им, хотя до этого просыпалась по привычке часов в восемь и отрубилась опять, уговорив себя, что ещё рано. Однако девять утра было в самый раз, и я стала переваливаться с боку на бок, чтобы постепенно открыть глаза и начать день. Мягкая и удобная постель, тишина, тепло и покой обманчиво окружали домашней безопасностью, и некоторое время я лежала, не думая вообще ни о чем, воспроизводя отрывки какого-то непонятного, нейтрального сна, вспоминая родителей и братьев с сестрами. Но потом постепенно реальность стала захватывать, и я переключилась на то, где нахожусь, и поблизости от кого. Мозг сопротивлялся сплошному негативному воплощению жизни вокруг, а в него входило и увиденное накануне: употребление спиртного и веществ, разврат, сомнительные уговоры Сынри и прочее, и взамен этого голова сама собой напомнила о Мино, как бы противопоставив его светлый, по сравнению с остальными, образ. Я встала и велела себе начать новый день, забыв о подобных мыслишках. Чем он лучше остальных? Такой же участник преступности, а то, что не заладилась его личная жизнь, не делает его тем, кому позволено портить чужие судьбы. Умывшись, приняв душ и одевшись, я вышла из спальни, гадая, нужно варить кофе Джиёну сегодня или нет? Если я уходила спать около двух, а они продолжали пить, то вряд ли он уже поднялся, а будить его негласно запрещено, сокрыто под просьбой не беспокоить его по собственному хотению. Я решила начать с того, чтобы убедиться, что они не разнесли полдома и хотя бы легли, а не «бухают» до сих пор. Не нравятся мне все эти жаргонизмы, но без них не выразить полной сути происходящего. Вырулив в коридор, издалека, над спинкой дивана, я увидела всё тот же бардак на столике, что и вчера, только увеличившийся в три-четыре раза. Сегодня горничную явно не ждать, так что нужно бы убраться самой, выбросить пустые бутылки, помыть стаканы и тарелки из-под закусок, протереть стол, вычистить ковролин, на который они наверняка хоть каплю, но пролили. Обходя диван, я уже тянулась к посуде, когда обнаружила на нём, открывшегося из-за спинки, лежащего плашмя, Сынхёна. Вздрогнув, я затаилась. Он лежал на спине, одна рука свисала, другая лежала на груди, лицо каменное, губы сомкнуты, как и веки, ноги вытянуты, и вся поза выражает какую-то потерю пластичности, отверделость. Подождав с минуту, не потревожила ли я его своими шагами, которые не пыталась сделать неслышными, я поняла, что не разбудила его, и продолжила задуманное: принялась прибирать. Приятно было отметить, что не такими уж они оказались и хрюшами, и под столом и вокруг него всё было неприкосновенно. Минут десять-пятнадцать я сносила вниз бутылки, тарелки и бокалы, споласкивала их и ставила на место. Когда брала последний, то он чуть-чуть соскочил с пальцев и, звякнув громко, но всё же уцелев, погрозил разбудить Сынхёна. Я опять застыла, обернувшись на него. Ни в одном глазу, даже не пошевелился. Последней ходкой вернувшись с влажной тряпкой для протирания стола, я стала коситься на Сынхёна уже более внимательно. Переставая осторожничать с шумом, я ждала, когда же он начнет приходить в себя? Нельзя же упиться до такой степени, что ничегошеньки не чувствуешь, хоть на голове пляши? Сколько ж нужно выпить, чтобы быть похожим на труп? Я сжала тряпку. Остановилась. Выпрямив спину я развернулась к лежащему на диване. В самом деле, он очень похож на мертвеца. Даже не по себе. Приглядываясь, я попыталась обнаружить дыхание, но грудь не поднималась, и рука на ней не двигалась. Никакого пьяного храпа. Ничего. Всё больше пугаясь, я приблизилась к мужчине и наклонилась. Никаких шелестов, посапываний и посвистов, свойственных спящим мужчинам – я по отцу и братьям знала, они не пили, но спали шумно. Как же так? А где Джиён, кстати? Не убил же он друга и смылся? Выпустив тряпку из руки, я отшатнулась. О боже, а если я одна в особняке с трупом?! Нет, что за ерунда, Сынхён не мертв – как так могло бы случиться? – Сынхён! – несмело позвала я, но никакого отклика, естественно, не последовало. – Сынхён! – повторила я чуть громче. Ни одна мышца не дернулась. Становилось по-настоящему страшно. – Сынхён! – положила я руку ему на плечо и потрясла его. – Сынхён! – заладила я и, проделав более уверенные движения и позывы, я выяснила, что тело передо мной никак не реагирует. Господи, он на самом деле умер?! Подскочив на ноги, я едва не схватилась за голову, сделав круг вокруг своей оси. Оглядев зал, я попыталась сообразить, что предпринять? Телефонов я тут никаких не знаю, да меня и не поймут на корейском, идти отсюда пешком неизвестно куда и сколько… Джиён! Вмиг забыв о том, что его не надо тревожить – не просто так ведь! – я понеслась туда, где были его покои. Я не решалась прислонить ухо к груди Сынхёна и послушать, бьётся ли там сердце? Если я не услышу и этого, меня охватит окончательный ужас, мне нужен кто-то рядом. Я подбежала к запертой двери, за которой предполагалось наличие хозяина особняка. Подняв кулак, и на секунду напомнив себе о том, что он может разозлиться, я всё же постучала. Потом ещё и ещё, и чуть громче. Хоть бы они все тут не вымерли! Кто знает, бывает ли в Сингапуре какая-нибудь подпольная алкогольная продукция, от которой можно откинуться, как у нас в России от паленой водки? Даже если он жив, вдруг ему там плохо, а он закрылся? Как вообще можно жить одному и запираться? Да мало ли что случится! Под мои тарабанящие стуки и крики «Джиён!» дверь всё-таки открылась. Он показался на пороге, недовольный, сонный, в одних трусах-шортах почти до колен. Я опустила кулаки и почему-то прошлась взглядом по его многочисленным татуировкам на теле. Язык прилип к нёбу от его угрожающего взгляда, совершенно не такого улыбчивого, как вечером. Как по-разному он умеет смотреть! – Что случилось? – прохрипел он и тут же покашлял в кулак, возвращая голос. – Там Сынхён… он не приходит в себя. Мне кажется, что-то случилось, – еле выговорила я, боясь, что мы двоём обнаружим именно то, что я подозревала. На лице Джиёна нарисовалось нешуточное беспокойство. – Где он? – тотчас двинулся он и я поспешила вперед, указывая, что мужчина там же, где и был. Мы вошли в кинозал и, теперь оба, нависли над диваном, на котором всё так же, покойником, лежал Сынхён. – По-моему, он не дышит, – дрожащими тонами выдавила я из себя. – Черт, – Джиён подсел к другу и взял его за запястье, нащупывая пульс. Потом обернулся ко мне через плечо. – Ты что, грохнула его? – Я?! – ахнув, я даже отступила на шаг. – Господи, да ты что?! – я перекрестилась. – Как я могла? Я встала, а он лежит вот тут, вот так… – слезы стали набегать на глаза от нервов и беспокойства. – Что с ним сделалось? Почему? – Я надеялся, что ты мне расскажешь… – Джиён поднялся и посмотрел на меня драконьим прищуром. – Когда мы расходились под утро, он был в совершенном порядке, – будто вспомнив о том, что пил и только что встал, он пригладил волосы, разлохмаченные по бокам. – Может, сердце остановилось от наркотиков или большого количества спиртного? – предположила я, косясь на Сынхёна. Находиться рядом с тем, чья душа нас уже покинула, очень не комфортно. Меня начало трясти. Я должна была бы радоваться, что один из мерзавцев скончался, но меня одолевали сожаление и раскаяние, что я не смогла ничем предотвратить этой трагедии. – Это было для него не так уж и много, – Джиён вновь подозрительно вперил в меня взор. – Разве что его отравили? – Да… да как бы я смогла? Ты что?! – я молитвенно сжала руки. Всегда всем доверяющая и привыкшая верить на слово, я осознала, что эти люди не верят никому и ничему, и если им что-то взбредет в голову, то я на это никак не повлияю. Меня посадят за убийство? Или он убьёт меня за товарища сам? – Я не говорю о том, что не способна убить кого-либо, но, Джиён, где бы я взяла яд? Пожалуйста, не думай, что я тут пытаюсь навредить тебе, вам… – Ладно-ладно, – отойдя от дивана, он сел на кресло напротив и указал мне на соседнее. – Успокойся и присядь. – Ты не вызовешь скорую помощь? – удивленно послушалась я. – Как я могу? Вдруг всё-таки какой-то криминал? – он дотянулся до бутылки с виски и, раскупорив её, подставил себе стакан, принявшись наливать, чтобы опохмелиться. – Нет, нам с тобой нужно избавиться от трупа. Мы скинем его с пирса, на корм рыбам. Поможешь? – У меня не нашлось слов. Под мерное журчание льющегося виски, я онемела. Это же его лучший друг! Это вот такие почести он ему собирается воздать? Сегодня пьёт вместе с человеком, а завтра может выкинуть его и забыть? – Чего молчишь? Поможешь? – Я… я… – не находясь, что сказать, я готова была подставить ещё один стакан и попросить налить мне. Если Джиёну всё это нормально, то мне вот-вот станет плохо. Заметив боковым зрением движение, я повернула голову и дико взвизгнула от того, что Сынхён, не открывая глаз, резко сел, сложившись пополам. Джиён по левую руку засмеялся, поглядывая то на меня, то на приятеля. – Ну хватит орать-то, – сквозь веселье попросил он, и я поняла, что всё ещё голошу от ужаса. Губы сошлись. – Мне нужно в туалет, – произнес загробным басом Сынхён и, всё так же, с закрытыми глазами, опустил ноги на пол, поднялся, вытянул вперед руки, как зомби, и потихоньку поплелся прочь. Шокированная и едва ли не плачущая, я смотрела ему в спину, не ощущая себя от пережитого кошмара и облегчения, наставшего позже. – Эх, Даша, Даша, – вздохнул рядом Джиён. – Это называется – мертвецки пьян. Неужели ты не могла сама пощупать пульс и понять, что с ним всё в порядке? – Я так испугалась и растерялась… – бесцветно промямлила я, обернувшись к нему. – Но это было забавно, правда, – улыбаясь, он отпил виски. – Я не удержался, чтобы ни посмотреть, как ты поведешь себя в такой ситуации. Жаль, я так и не услышал, была ты готова мне помочь или нет? – А ты серьёзно выбросил бы тело друга вот так вот? – Если бы от этого зависела моя жизнь и сохранность? Да. И он сделал бы то же самое, – Джиён пожал плечами, полоская во рту горячительную жидкость. – Живые мертвым уже ничем не помогут, а мертвые живым могут, так что никто на это не обидится, – я попыталась вдуматься в это. А у нас ставили свечи за упокой, поминки и всё тому подобное. Считалось, что живые всё-таки влияют на существование умерших на том свете. Это если верить в тот свет, конечно, чего не делал Джиён. Он верил только в то, что видел, как я поняла. – Если что-то подобное повторится, – начала я, сменив тему. – Если случится что-то серьёзное, я честно, правда, не хочу и не буду пытаться убить никого из вас. Я не смогу. Убийство – самое страшное, что можно сделать. – Сможешь, Даша, сможешь, – пронзительно посмотрел мне в глаза янтарно-карий взгляд, под которым я начинала ёрзать и теряться. – Ты мало здесь пожила, в Сингапуре, в этом мире, в реальности, суровой и беспощадной. Однажды, – кто знает? – когда будет выбор либо ты, либо тебя – ты поймёшь, что убить кого-то не так уж и трудно. – Лучше погибнуть, – покачала я головой, – Чем загубить свою душу, – ухмылка в ответ мне совсем не понравилась. Она была далека от его дружелюбной улыбки. Передернув плечами от странного холодка по спине, который образовывался, когда Джиён начинал на меня долго смотреть, я встала. – Сварить тебе кофе? – Сынхён вошел обратно, уже с распахнутыми веками и держась за голову одной рукой. – Не надо, я сам, – мужчина встал, похлопав по плечу вернувшегося товарища, упавшего на диван снова, только теперь в сидящую позу. – Принесу тебе что-нибудь от похмелья, не умри ещё раз тут. – Что-то меня не хило нахлобучило, – Сынхён откинул голову назад, потряс ей, потёр веки и переносицу. Джиён медленно ушел. – По-моему, я не выспался. – Ты так крепко спишь, – заметила я, устыдившись признаться, что приняла его за покойника. – Да, бывает. Пушкой не разбудишь, – мужчина опустил взгляд и увидел бутылку виски. Подтянул её к себе, изучал с минуту, гадая, употребить или нет, поморщился, отодвинул. – Хорошо мочевой пузырь работает не автономно, а заставляет подниматься и идти, – до меня дошло, что Джиён принялся журчать алкоголем только из побуждений активизировать друга. Хорошо же он его знал! Но мысль о том, что он не устроит достойные похороны тому, если с тем случится беда, меня не покидала. – Как считаешь, Джиён только женщин не ценит, или друзей тоже? – спросила я его. Сынхён остановил на мне немного изумленный, но потеплевший и образумившийся взгляд. Дурь выветрилась. – Боюсь, у нас с тобой разные понятия цены, стоимости и приоритетов, поэтому мне трудно будет объяснить тебе, что как на самом деле. – Попробуй. Я хочу понять вас, этот ваш образ жизни… не участвовать в нем – для себя я не могу такого принять, но понять – да, мне хочется, – я заговорила тише, поддавшаяся движению ладони Сынхёна указавшей, что надо говорить аккуратнее. Мужчина вздохнул. – Тут нечего особенно понимать. Это опыт, от которого ты либо умнеешь и становишься ушлым, либо ничего не осознаёшь, никаких уроков судьбы, и будешь стерт из-за глупости. Джи не верит в дружбу, но дружить умеет. – Так бывает? – удивилась я. – Говорил же, объяснить трудно, – Сынхён оглянулся назад, убедился, что никто не идет, и вернул внимание ко мне, закинув ногу на ногу, по-мужски, щиколоткой на колено. – У него был друг детства, с которым они выросли с малых лет. Они десять лет были лучшими друзьями, хотя Джиён был разгильдяем, а приятель его – пригожим и порядочным. У Джи девушки были, наверное, лет с шестнадцати, а этот вдруг завел первую после двадцати. Естественно, сразу любовь, всё серьёзно и тому подобное, разговоры о свадьбе. А тут выпал день рождения Джиёна. Он ожидал друга, а тот, заехав на вечеринку и вручив подарок, сказал, что не может остаться, потому что его девушка считает его компанию разпиздяями и блядунами, так что он должен держаться от них подальше или, по крайней мере, не задерживаться с ними, потому что они недостойны его общества. Несмотря на уговоры Джиёна, что нельзя вот так кидать друзей из-за слов новоиспеченной пассии, с которыми прошел полжизни, друг развернулся и уехал. Между ними появился конфликт, который только ширился, потому что приятель продолжал бегать на задних лапках перед невестой, теряя уважение Джиёна, в результате, когда они вышли на прямой разговор, тот сказал, что баба ему дороже, чем друг, ведь с ней же ему строить семью и жить всю оставшуюся жизнь (ну и любовь, естественно!), так что, если тот настоящий друг, то должен всё понять, принять и поддержать. Джиён понял, что ради пизды кидать друзей – низко, принял решение не восстанавливаться в университете, из которого его поперли за плохое поведение, потому что он начал буянить из-за всех этих событий, и поддержал мафиозную группировку, с которой и уехал в Сингапур. Друзей он завел новых, но ты же понимаешь, что дружить до того, как столкнулся с предательством – это одно, а дружить после предательства – совсем другое. – Но… почему он не попытался понять друга и поговорить ещё раз? – нахмурилась я. – Ты считаешь, это должен был делать Джи? С той-то стороны кукушечка от любви съехала, было не до воссоединения с другом. Да и разве осознают такие люди, что поступают неправильно? Никогда. – А… тот друг – он до сих пор женат на той девушке, ради которой бросил Джиёна? – Шутишь? – Сынхён усмехнулся, завертев в пальцах пустой бокал. – Они и не были женаты. Повстречались. Расстались. Потом у него были ещё девушки. Потом он женился, но на другой. Сейчас разведен. – А Джиён? Возненавидел после этого женский род? – поняла я, что ссора с лучшим другом сыграла куда большую роль в становлении его личности, нежели какие-то любовные страдания. – Да нет, с чего ты взяла, что он его ненавидит? – мужчина откинулся назад, выпустив бокал. – Скорее он просто перестал верить в неисчерпаемость людских чувств. Хотя, может и раньше не верил, просто получил визуализацию тайных подозрений о том, что подлец живет в каждом. – Но в нем же не жил до тех пор! – воспротивилась я. – Может, просто крепко спал? – захохотал Сынхён. И я подумала, что так и есть, вспомнив, как похож он был полчаса назад на нежильца. Иногда внутри нас что-то может быть как будто мертвым, отсутствовать, не жить, но выясняется, что оно всего лишь глубоко спит, настолько глубоко, что можно и не заметить это, но рано или поздно оно проснется, знать бы, как активизировать. Не значит ли это, что в каждом спит не только подлец, но и добряк? С одинаковой вероятностью в душе живет злодей и доблестный рыцарь, и нужно знать, кого ты будишь, и каким образом это делается. Со стороны лестницы появился Джиён, несущий на подносе три чашки: себе с кофе, Сынхёну с каким-то лечебным зельем, и мне с чаем. Мне приносит чай глава сингапурской мафии?! – Звонил Тэян, – поставил поднос на столик Джиён. – Надо с ним порешать кое-какие дела. Вечером заедет, – почему-то многозначительно посмотрел на меня Дракон, и я подумала, что этого мне ещё не хватало…

====== Доверие ======

Завтрак в компании этих двоих вышел странным. И немного забавным, наверное. Поскольку чай мне был принесён, то я не могла вывернуться из их общества, и вынуждена была сидеть и вновь присутствовать при их разговорах, анекдотах, обсуждении непонятных мне толком дел. Единственное, что я понимала – что деятельность их вне закона. Они договариваются с какими-то людьми о перевозках, о приёме товара, об оплатах и встречах; говоря о бизнесе и «компаньонах», мужчины смеялись над какими-то типами, называя их по именам, и понимая друг друга. Когда они произносили «товар», я никогда не могла знать, о чем идёт речь: о наркотиках, об оружии, о бананах, тонне морской рыбы, предназначающейся на экспорт или в здешние рестораны, или людях-рабах. Для Джиёна товаром было всё, что могло продаваться. Иногда казалось, что он и себя спокойно отнесёт туда же, только его сдерживала уж очень высокая оценка себя. Таких денег, чтобы купить его, пока ни у кого не нашлось. Я старалась украдкой глядеть на него, думая о рассказе Сынхёна. После предательства лучшего друга жизнь не может видеться в прежнем цвете. Сильно ли надломило это Джиёна? Был ли он жертвой и заслуживал ли оправдания хоть в чем-то? Ещё не ответив на этот вопрос для себя, я испытала к нему зарождающееся тепло. Мне было обидно за него. А как бы пережила я, если бы меня бросил близкий человек? Подруги у меня были, но не такие сродненные, как члены моей семьи. Если бы меня предал брат, или сестра, или мать с отцом, стала бы я смотреть на мир иначе? Разумеется, стала. Даже уповая на Бога и прощая за такие поступки, что мы можем сделать с появляющимся предубеждением и разочарованием? Если бы от меня отреклась мать ради чего-то, пусть даже ради другой сестры… Нет, это я бы поняла. Ситуации бывают разные. Какой же пример себе привести? Ну, допустим, брат сказал бы, что друзья ему дороже, чем семья, ушел бы от нас. Изменило бы это меня? Я бы пыталась вернуть брата, образумить. Всё равно бы его любила. А если бы это были хорошие друзья, и ему с ними интереснее, то в чем его было бы винить? Правильнее было бы пожелать счастья, а не вмешиваться. Другое дело, если бы это была плохая компания, которая его портила… Всё-таки важна полная картина, что и из-за чего происходит. Да, наверное, я бы простила брата и отпустила. Я бы не изменилась сама… Ложь. Разве не задумалась бы я после этого над тем, а не поступит ли так же однажды и второй брат? Именно в этом и была бы перемена. Я бы простила одного, но ценой того, что перестала бы верить другому. Вот что происходит с людьми. Кто-то делает им больно, и после этого они уже не позволяют этому повториться. А то и начинают делать больно сами. Вот о чем говорил Сынхён – приобретается опыт, либо тебя сожрут. Господи, кого я слушаю?! Разве справедливо судить по одному человеку об остальных. Нельзя, нельзя позволять в себе жить этому чувству всеобщего отвержения, презрения. Вот же, у Джиёна есть новые друзья. Неужели он с ними совсем иной, чем с тем, своим первым другом? – О чем задумалась, Даша? – вырвал меня Драгон из глубоких рассуждений. Я встрепенулась. – Да так, ни о чем… – Что ты её дергаешь? Может, она молилась. – предположил Сынхён и, морщась, допил то, что принес ему товарищ. – О спасении души? – улыбнулся Джиён. – Тогда за нас тоже попроси там у своего босса. – А ты веришь в существование посмертного наказания? – уточнила я. – Нет, но я верю в то, что я существо одушевленное, поэтому замолвленное словечко за меня в любой сфере лишним не будет, – он беззлобно засмеялся, переглянувшись с Сынхёном, удовлетворенно выдохнувшим после лечебного зелья. Похоже, что похмелье начало его отпускать. – А ты, стало быть, веришь в жизнь души после смерти? – Ну… да, – неуверенно подтвердила я, пытаясь понять, что конкретно он подразумевает под этим. – Все мы будем в раю или аду после смерти. Грешники попадут в ад, а праведники – в рай. – И что мы будем делать в раю? – сказал он так, будто у него был хоть единый шанс. – Грешить в своё удовольствие? – Нет, как же можно… – начала я, но была перебита Сынхёном: – Стрелять из ствола по дедкам, померевшим девственниками, насиловать невинных монашек и пить из алкогольных рек. Мне нравится. А в саду Эдемском растут маки? Или хотя бы конопля? – Да нет же, в раю нельзя так себя вести, – убежденно отчиталась я, и запоздало задумалась. А, правда, где взять свод правил поведения райского? – Это же всё грехи. За это должны выгнать в ад… – Погоди-погоди, – удивился Джиён. – То есть, по христианским стандартам, нужно всю жизнь лишать себя удовольствий, избегать наслаждений, поститься, блюсти целомудрие, чтобы попасть в место, где всё равно нельзя делать то, чего хочется? И там угодить в вечность аскетизма? – Ну… – вновь протянула я, теряясь. Что ответить-то? – Человек должен понять, что порочные удовольствия – они не истинные, это всё соблазны, изобретенные дьяволом, чтобы заманить нас в ад. Настоящее счастье – это непорочность, когда ты чист и не совершаешь плохих поступков. – Если это настоящее счастье, то почему дьявол соблазняет людей не им? – воззрился на меня Джиён. – Я не знаю, – вынуждена была сдаться я. Откуда мне было знать, почему человечество тянется к порокам, когда очевидно, как нужно жить правильно и в добре? – Мой отец, наверное, лучше бы объяснил, я не настолько сведуща… – Даша, мы же не в детском саду, давай не будем призывать на помощь родителей, – усмехнулся мужчина. – Ты взрослый человек, и если во что-то веришь, то должна понимать это сама, и обосновывать это. Иначе во что же ты веришь? Сама не знаешь во что? – Вера и разум – не одно и то же, – твердо заявила я. – Порой они противоречат друг другу. И это нормально. – Верую, ибо абсурдно. Тертуллиан, – произнес Сынхён, подняв палец вверх. В который раз удивляюсь, что эти преступные бандиты далеко неглупые и просвещенные личности. А Сынхён подтвердил моё давнее замечание, что глубокомысленные и философствующие люди склонны к наркомании. У меня в университете была пара ребят, которые баловались травкой, при этом учились одними из лучших, являлись творческими индивидуальностями (не постесняюсь их так громко назвать) и с ними всегда было о чем поговорить. – Достоверно, ибо нелепо, несомненно, ибо невозможно, – дорассказал он какую-то часть, которая была мне неведома до этого момента. – Хорошая отмазка, – посмотрел на нас Джиён. – Обозначить догматы, как полный бред и признать это законом, чтобы никто даже не начинал вдумываться. Отличная промывка мозга. С тем же успехом я могу верить в гладкопушистых жирнохудых мамонтозавров, и организовывать в их честь религиозную общину. Или всё-таки мы доживем до того времени, когда Толкина признают пророком бога Эру Илуватара*? – Неуместный пример, ведь это Толкин создатель своих персонажей, а не… – Даша, – остановил меня Джиён шепотом и наклонился вперед, заговорщически расплывшись. – Никакая здравая мысль в связи с этим не проскакивает в твоей светлой голове? – О чем ты? – я воспроизвела в мыслях то, на чем он меня прервал. Создатель своих персонажей, а не наоборот. Ах, вот куда он клонит! – Иисус не сочинял Бога, как и Моисеей, и Авраам до него. Бог посещал их. – А почему он сейчас никого не посещает? – прищурились темные глаза, по-змеиному блеснув. – Не знаю, откуда мне могут быть ведомы Божьи планы? – едва не начинала я злиться. Я должна хоть как-то убедить его в том, что вера нужна, что есть неприкосновенные и чистые вещи, нетронутые тленом, что надо думать о душе. – Может, потому что мир стал грязен и нет достойных людей? – А во времена Содома и Гоморры он утопал в святом изяществе? – захохотал Джиён и его поддержал Сынхён. Я раньше знала, что первым нервничать начинает тот, у кого нет доводов, и кто начинает сомневаться. Раньше со мной такого не бывало, но теперь оно подступало. Глава мафии немного успокоился. – А что, если Бог покинул Землю? – Он не может нас покинуть. Частица Бога в каждом из нас. – И что она собой представляет? Душу? – Возможно, – несмело пожала плечами я. – Что бы это ни было, оно в нас есть, оно есть любовь. – Бог един, бессмертен и вечен, я прав? – вдруг уточнил Джиён. Я коротко кивнула. – То есть, если в тебе его часть, то она не родилась одновременно с тобой? Она же часть вечного, – я не стала кивать, просто слушая. Его рассуждение было логичным, и именно тем противоречило вере. Она логике не поддавалась. – Значит, она не может и умереть, когда тебя не станет. Куда ей деваться? Вернуться к единому или перевоплотиться в другое тело? – меня поставили в тупик. Оба варианта никак не укладывались в христианскую концепцию, и это я понимала всем своим существом. – Молчишь? – Джиён улыбнулся шире. – Признавая первое, ты соглашаешься с тем, что никакой отдельной тебя после смерти нет, и нечему попасть в ад или в рай. Или, если уж на то пошло, часть Бога никак в ад не попадёт, а раз тебе оно присуще, то оно, что ты не делай, утянет тебя в твой рай автоматически. А если ты признаешь второе, то признаешь реинкарнацию и переселение, что отрицает христианство, я прав? – Меня обезоружили. Я никогда не запасалась артиллерией аргументов, не предполагая, что она когда-либо понадобится. Но вот миг настал, и я растоптана в своих попытках, неумелых и слабых. Я больше чувствовала, чем знала, но разве чувства словами донести? Джиёну было проще. Он умел хорошо говорить, а поскольку чувствовал явно мало, то его нельзя было и сбить с толку. Что я должна была сказать, что божественная сущность покидает нас, едва мы испустим последний вздох? Я кивнула. – Брось давить на Дашу, что ты к ней пристал? – поднялся Сынхён. – У нас ещё дела есть. Давай собираться. – Ладно, я увлекся, – поднялся следом за ним и товарищ, но на меня смотреть не перестал. – Сейчас быстро приму душ, и мы уедем на весь день. Тэян, скорее всего, приедет до нас. Поскольку ему должен будет кто-либо открыть, то я оставляю ключи от дома тебе, – сказал он мне. Я невольно округлила глаза. – В твоих руках будет свобода. Сможешь выйти, сбежать, добраться до посольства, если найдешь его. Но я, вопреки всем этим твоим возможностям, доверяю тебе свой дом, ключи от него, и надеюсь, что ты останешься здесь, и я найду тебя на месте, когда вернусь, – Джиён сделал шаг и победно подмигнул. – Верю в это, ибо абсурдно. Остаться добровольно там, откуда мечтаешь сбежать, когда имела все карты в руках, чтобы умчать подальше. Несомненно, ибо не возможно, так? – обернулся он к Сынхёну. Тот, не слушая, согласно помотал головой. Джиён вернул внимание ко мне. – Докажи же мне, Даша, что вера в абсурдное оправдывается. К своему ужасу, или стыду, я поняла, что сделаю именно так: останусь здесь, несмотря на то, что меня оставили без присмотра, и я могла бы уже вечером быть под прикрытием русских дипломатов и консулов. Что движило мною в этот момент? Проникновение личностью Джиёна, приезд вечером Тэяна или ожидание очередной встречи с Мино, которого я должна была вновь обаять жизнью? Я не могла сказать точно и сама. Сегодня огромный особняк в собственном распоряжении воспринялся немного лучше. Избавившись хоть и не от неприятного, но напрягающего присутствия двух мужчин, которые по отдельности были более выносимы, чем вместе, я расслабилась и принялась ходить по комнатам. Гахо и Джоли иногда присоединялись ко мне и бегали рядом, потом уносились прочь, и возвращались через некоторое время. У них в доме было место для собственного туалета, и за чистотой его, как я поняла, не брезговал присматривать и сам Джиён. Однако нынче тут была я, поэтому принялась убираться там, где находила непорядок. Комнаты владельца виллы я обнаружила открытыми. Нерешительно потоптавшись на пороге, я всё-таки вошла в них и огляделась. И компьютер, и ноутбук имелись. Включить их? А если я не разберусь, что там куда, ведь программы могут быть на пароле, как и доступ в интернет. Да и может не быть интернета. Заметит ли Джиён, что кто-то побывал в его личных апартаментах, и рассердит ли его это? Ведь он сам отдал мне всё во власть до возвращения. Я провела рукой по дизайнерской мебели, выполненной по заказу – сомневаться не приходилось. Обнаружила несколько ящиков с замочными скважинами. Потянула их – они были закрытыми. Что он в них хранит? Документы? Пистолеты? У таких, как он, наверняка есть сейф. Мне было неинтересно пытаться рыться в его вещах. Я всего лишь хотела бы выйти на связь с семьёй. Что они думают о моей пропаже? Что меня уже нет в живых? Нет, я знала свою маму, и отца. Пусть пройдёт ещё хоть пятьдесят лет, они будут ждать моего возвращения, молиться и надеяться на то, что я жива и в порядке. И всё, на самом деле, пока было так. Синяки от побоев сошли, кошмар той ночи почти забылся. Другие девушки, попадающие в такие же ситуации, как долго они продерживаются и спасаются ли? Разве то, что я до сих пор не изнасилована и не убита, не чудо? Разве можно после этого не верить в справедливость и силу молитв, которые читали за меня родители? Я подошла к ноутбуку и провела по нему пальцем. Открыть и включить? Постояв немного и подумав, я решила, что спрошу разрешения на подобное действие у Джиёна, когда он вернётся. Если человек привык к тому, что все всё делают за его спиной, если постоянно готов отражать неожиданные удары, то чем его можно удивить? Абсолютной честностью, совершенной предсказуемостью и тотальным отсутствием подлости. Услышав звонок, я сбежала на первый этаж, поскольку смотрела на втором телевизор, найдя знакомый американский фильм на одном из каналов. Китайского (или какого там? Тамильского?) дубляжа я не понимала, но зато знала суть сюжета, поэтому смотрела вроде как нечто доступное. Конечно, можно было бы смотреть телевизор на кухне или в зале на первом – электроники хватало повсюду, но мини-кинозал мне понравился, и я решила воспользоваться его благами. Ключ, которым я закрылась за Джиёном и Сынхёном, по-прежнему был в замке, а я всё ещё была по эту сторону двери. Чудеса? Абсурд. Это становилось основным обозначением моего присутствия и обитания здесь. За порогом, как и ожидалось, стоял Тэян. Несколько секунд мы молча смотрели друг на друга. – Привет, – первой поздоровалась я. – Проходи, Джиён, наверное, вот-вот приедет. – Он оставил тебя в одиночестве? – тихое изумление Тэяна читалось на его лице. – Да, мы пришли пока к договору, что я не сбегу, – договор был не озвученным, но я посчитала его подписанным. – А приступы попыток суицида тоже кончились? – я смущенно опустила глаза. Прямо сейчас, сей же миг, суньте мне яд, револьвер или бритву – я не наложу на себя руки, не смогу. Но окунись я опять в тот страх неизвестности и предвкушение мук, всё вернётся, кто знает? Однако в мире и покое дома Джиёна тот фрагмент с самоубийством меня смутил. А если бы не он, отнеслись бы ко мне так, как относились пока что? – С тобой всё в порядке? – как бы между делом спросил Тэян. Беспокоится обо мне? – Да, если ты о том, сделал ли со мной что Джиён, то он ничего не делает. Я просто живу тут, убираюсь, готовлю. – И всё? – на этот раз Тэян не стал скрывать ошеломленность. – Он не водил тебя ни к какому клиенту? – Нет, – покачала я головой. – И сам не воспользовался тобой? – подобное не представлялось моему бывшему (по совместительству вновь потенциальному) сутенеру. Когда он вёз меня сюда, то был уверен, что невинной меня уже не найдет, если вообще найдет когда-либо. И вот, я целая, невредимая, всё та же. – Даже не собирается, – подошел тот момент, который невольно должен был настать: Тэяну стало интересно, зачем же я здесь? Могу ли я сказать, что ради Мино? Имею ли я право разглашать планы Джиёна? Мне показалось, что нет. – Зачем же ты здесь? – так и спросил мужчина. – Уволилась горничная. А ведь удобнее, когда прислуживает кто-то, кто понимает твой язык. Я подошла по параметрам порядочности и знаний, – выкрутилась я. Или думала, что выкрутилась. – Ты не умеешь врать, Даша, – Тэян сел на край дивана в холле. – Всё, что ты назвала, так притянуто и глупо, что даже будь я тупее в два раза, и то бы понял, что замешано что-то ещё. В чем же дело? – Ни в чем, – не выдержала я и отвела взгляд. Мужчина с сочувствием криво улыбнулся. – Хорошо, я понял. Вы о чем-то договорились с Джиёном. Вернее, ты думаешь, что договорились, – он поднялся и подошёл ко мне, такое ощущение, что сначала желая взять меня за руку, но потом передумав. Я уже не чувствовала с его стороны такой сексуальной энергетики в свою сторону, какая была ещё два дня назад. Он нашёл себе другую фаворитку в притоне? Привезли ли туда ещё каких-то девушек? – Даша, я не должен этого говорить, но я скажу: никогда, ни в чем не доверяй Джиёну. Никогда. Не связывайся с ним. Не верь ему. Он играет с людьми. Развлекается. Он ничего не делает просто так. Если он что-то предлагает, значит, это несет ему какую-то выгоду, а если выгоды не несет, значит, в конце он поступит неожиданно и не так, как обещал. Значит, был тайный умысел. Ты поняла? – я посмотрела на Тэяна. Да, я думала так же, и фактически ненавидела Дракона, но за последние сутки… Люди не рождаются порочными, а становятся ими. Их можно и нужно исправлять. Я не могу отречься от своей цели: пробудить добро в нём. Я должна спасти его от зла, которое убедило Джиёна в том, что оно выигрывает. – Сынхён сказал… – О, этого типа вообще лучше не слушать! – развел руками Тэян, махнув после правой вверх, как бы выметая имя Сынхёна. – Я его уважаю, его многие уважают. Но, черт возьми, Даша, ты моргнуть не успеешь, как окажешься полной дурой. Фильтруй всё, что они скажут. Это мой последний тебе дружеский совет. – Как там Вика? – сменила я тему, не желая позволять себя отговаривать. Крепость моих убеждений всегда защищала меня. Если я решила, что покажу пример, к которому нужно стремиться, то я это сделаю. – Да ничего. Вчера обслуживала очередного клиента, – Тэян увидел отвращение и сожаление на моём лице и хмыкнул. – Пыталась немного возмутиться, но получила от меня слегка и успокоилась. Обвыкается. – Чудовище, – яростно прошипела я на русском. – Хватит там заговоры на своём невнятном талдычить, – попросил мужчина, и мы услышали, что подъехала машина. Джиён вернулся домой. Без Сынхёна. Это меня порадовало. С одной стороны, я понимала, что этот высокий, часто неадекватный брюнет умеет запутывать, но с другой, то, в каком он состоянии больший отрезок времени, разве позволяет плести интриги и хитроумные заговоры? Ох уж этот лукавый мир мужчин. Как в нем только умудриться выжить? Комментарий к Доверие * Бог-Творец в произведениях Джона Р.Р. Толкина.

====== Единство ======

Тэян уехал достаточно быстро. При Джиёне он со мной не говорил, решил с ним какие-то свои дела и отчалил, скорее всего туда, где я была совсем недавно, и куда мне вновь светило вернуться, если я не выполню просьбы своего владельца. Почему Тэян считал, что тот обманет? Какой ему в этом смысл? Выгоды – никакой, забавы – тоже мало. Я крутила так и этак предупреждение, дарованное мне, но не могла найти ему обоснования и подтверждения. Чтобы не путаться под ногами и не выглядеть неприкаянной, я ушла на кухню готовить ужин, и за этим занятием рассуждать обо всем. Через несколько минут Джиён вошёл следом, не сказать, что инспектируя, но поглядывая, чем я занимаюсь.

– Ну, как тебе Сынхён? – спросил он и прошёл к столу, сев на угловой кожаный диванчик. – Сынхён? – не оборачиваясь повторила я. – В каком смысле? Внешне или по поведению? – Вообще, – я услышала доставаемую сигарету. Хотела попросить не дымить в доме, но вовремя остановилась. Это его дом. И даже я пока что принадлежу ему, хотя это и нарушает любое международное право о свободах человека. Но теория – это одно, а по факту в нашем мире цивилизация мало где шагнула дальше древности. Материально развиваемся, в отношениях же между собой стоим на месте. – Он странный, – работая ножом, пожала я плечами. – Я не понимаю, зачем он доводит себя до такого состояния? Он выглядит очень умным мужчиной, способным осознать вред наркотиков, однако употребляет их… – Это от скуки, – Джиён закурил и замолчал. Я повернулась и посмотрела на него. – Губить себя от скуки? Ничего себе развлечение! – Если ты не заметила, то все развлечения сводятся либо к тому, что губишь себя, либо к тому, что губишь других. – Неправда! Есть и другой вид развлечений: прогулки, книги, беседы с друзьями, спорт. Это никому не вредит! – Джиён устало посмотрел за окно, на горизонт. Он даже не хотел спорить. По нему было видно, что он просто не считает перечисленное мною весельем. Я поняла, какую разницу он делает между моим списком и их. – Ты хочешь сказать, что от этого не получают непосредственного физического удовольствия? – Ты уже начинаешь сама соображать, – улыбнулся он и вернул взгляд в кухню, и на меня, как на предмет её интерьера. – Да, есть сотни вещей, которыми можно занять себя, но нормальное расслабление, удовлетворение и наслаждение дают лишь секс, выпивка, травка. – Ты говоришь только о теле, а душа от этого ничего не получает. Душе нужен иной досуг. – А-а, – протянул Джиён. – Ты всё о ней, об этой невидимой субстанции, существование которой не доказано. – Как это – не доказано? А за счет чего же мы живем? – насупилась я. – Сердце, мозг, еда, воздух, вода. Мы биологические организмы, Даша. – Ты даже не хочешь попытаться поверить в её реальность! – А ты даже не пытаешься задуматься, чтобы аргументировать свою веру, – выдохнув клуб дыма, наркоторговец и рабовладелец продолжил: – Ты можешь обвинять несовершенство мира в своих и чужих бедах, но большинство виновато во всем само, из-за своей глупости и вот такой же безотчетной доверчивости. Приведем простой пример, не связанный с религией. Скольким женщинам на земле мужчины говорят, что их любят? Каждой второй. Большинство из них тут же верят этому и отдаются. А были ли какие-то доказательства любви? Что-то подтвержденное фактами? Допустим, в течение какого-то времени тратимые деньги, ухаживания, преданность, помощь. Нет. Более того, этот объяснившийся может начать бить эту бабенку, пить и не слушать никаких её просьб, брать у неё деньги, изменять ей. Но потом он снова говорит «я же люблю тебя!», и всё, баба поплыла и простила. Вот она, сила неаргументированной веры. Ты опять скажешь, что чувство не должно никак быть связанно с материальным? Что физически человек может вести себя, как тварь, не тратиться и не делать подарков, но любить? Что это, как не дебилизм, Даша, скажи мне? Религия – это ответвление политики, а вся политика направлена на манипуляцию массами, а кем удобно манипулировать, как не наивными простачками, которых убедили в том, что ничего – вообще ничего – не нуждается в уликах и доказательствах. Такие как ты отпускали бы на свободу серийных убийц, если бы они говорили «простите, я обещаю так больше не делать». Голову, Даша, включи голову. Сначала покажется тяжело, но потом привыкнешь и обнаружишь, что жизнь становится легче, потому что не вляпываешься в конкретную задницу со своим наивняком. Я немного поникла от его отповеди. С чем-то я ещё хотела поспорить, но его пример с наивными женщинами, которые и меня саму иногда поражали, попал в точку. У нас в деревне было несколько таких семей, где мужья десятилетиями пили и били жен, гоняли их, пропивали деньги, не работали, а потом приходили со словами «прости» и «люблю» и их принимали, и всем соседям рассказывалось, что они же любят друг друга. Неужели Джиён прав, и дело тут не в умении прощать, а в слепой вере? – Но ты сравниваешь веру в Бога с верой обычным мужчинам, – сделала я поправку, не сдаваясь. – А ваш Бог – разве не мужчина? – он затушил бычок в пепельнице, не став его плющить, а просто потыкав и положив. – Нет, наш Бог не имеет половой принадлежности… – Иисус не был мужчиной? – удивленно и с насмешкой приподнял бровь Джиён. – Он-то был, но Бог-отец и Святой Дух… – Стоп, у вас три бога? – Нет же, один. Просто… ну, они составляют единство: Бог-сын, Бог-отец и Святой Дух. – А-а… это как в индуизме? Брахма, Вишну и Шива: бог-создатель, бог-хранитель и бог-разрушитель? – Да нет! У нас это один Бог, отвечающий за всё. – Ты сказала Бог-сын и Бог-отец – это явно мужики. А Святой дух – это что? – Бог-отец – это образно, как создатель, это не значит, что он мужчина… – Однако его называют именно отец? По-моему достаточно прямолинейно. Так что с Духом? Он из себя что являет? – Ну… это то самое, что во всем, что присутствует везде… Святой дух – это каждая частица мира. – А Бога-отца и Бога-сына нигде нет? – я почти въявь ощутила, как зашевелились мои извилины. Я должна найти обоснования и ответить на все вопросы! Но почему мне самой так трудно это даётся? – Есть. Вот тело Христово мы получаем на причастии, таким образом мы с ним соединяемся как бы… – Вы жрёте хлеб, но считаете это классным, потому что представляете, что жрёте типа, который умер два тысячелетия назад, – Джиён поднялся, поморщившись. – Меня сейчас своротит от этих боголюбов. Я извращенец, но до такой шизофазии мне далеко. Позови, когда ужин будет готов, – и он быстро вышел, не дав мне ничего ему противопоставить. С одной стороны я понимала, что Иисус – не человек, но жил-то он, как человек, значит тело его – человеческое, ведь он соединял в себе мирскую и божественную сущности. Что же мы, в самом деле, едим на причастии себе подобного? Да и я всегда задавалась вопросом, как это хлеб превращается во что-то другое? Я же четко вижу, что он остаётся сам собой. И эта загадка о том, что Бог-отец и Бог-сын – одно и то же. Как что-то может само себя породить? Нет, Бог всё может, для этого и нужно всего лишь верить… а Джиён хочет, чтобы я это как-то представила и объяснила. Нет, я не могу, я не знаю! Я сама не понимаю половины из того, что составляет собой христианскую религию, но раньше мне было спокойно с этим, я не задумывалась. За ужином мы с ним почти не говорили. Он быстро поел и ушел к себе. Я прибралась на кухне и тоже отправилась в выделенную мне комнату. Моё сознание разбухало от желания доказать что-то Джиёну, привести какую-то стопроцентную аргументацию, но ничего не находилось, мне нечего было ему сказать. Приводить в пример чудеса многовековой давности? Он раздавит меня тем, что я сама этого не видела. Как вообще заставить кого-то во что-то поверить, если он не верит ни во что? Даже время не властно, если друг детства, с которым он дружил десять лет, променял его на девушку, с которой только-только познакомился. Я могу пробыть с Джиёном и десять, и двадцать лет – чего совсем не хотелось бы, конечно – ведя себя нравственно и прилично, но и это тоже не вернёт в нем веру в людей. Неужели пытаться исправить его бессмысленно? Утром приехал Мино. Стоило мне его увидеть, как внутри что-то защекотало, и по коже пошел приятный в сингапурской жаре холодок. Руки были в карманах отутюженных брюк, сверху белоснежная рубашка, но уже другая, у той были не такие пуговицы (я это запомнила?!). Он прошёл рядом со мной, возвышаясь и благоухая, и я едва не пошла следом, после приветствия продолжая спрашивать всякую банальность, вроде «как дела?». К счастью, с нами был Джиён, и он послал меня принести кофе и перекусить. Я внеслась на кухню и вцепилась в турку. Да что со мной? Почему мне так приятно смотреть на Мино, ощущать его присутствие? Это ненормально, я должна избавиться от слишком уж яростной симпатии к нему. Я всего лишь должна надоумить его, что не все девушки проститутки, и любовь существует, и вообще всё замечательно. Я подвинула стеклянную дверь и вошла с подносом на террасу. Джиён поглядел на меня, указав рукой вслед за взглядом. Понимая, что стала центром внимания, я переборола смущение и дошла до столика. – Тут выяснилось, что вы не купили Даше приличного платья, – он посмотрел на Мино. – Как же можно даме без платья? – тот послушно опустил лицо. Неужели он никогда с ним не пререкается? Кто-нибудь, кроме Сынхёна, смеет вообще с ним пререкаться? – Я думаю, что рано или поздно она может посетить какую-нибудь вечеринку, а там надо быть подобающе одетой. – Я не люблю вечеринки… – Джиён остановил мою речь драконьим взором. – Езжайте, купите выходной наряд, – он опять полез в карман за деньгами. – Ты будто не знаешь, как я ненавижу этот проклятый шопинг, – сдержано улыбнулся Мино и посмотрел на меня. – К счастью, с Дашей по магазинам ходить куда проще, чем с другими. – Да и нужно-то всего лишь одно платьишко, – шлепнул небольшую пачку денег мужчина об стол. – И в салон её свози. Пилинг-шмилинг, маникюр-педикюр. – Я не… – Джиён опять бросил на меня такой взгляд, что говорить после него казалось неуместным. – Ты точно завел в её лице только горничную? – поехала одна бровь Мино. Всё, я забыла, что хотела сказать. Я уставилась на его глаза и брови, едва успев выставить на столик принесенное. – По-моему, ты приводишь её в надлежащий вид для чего-то иного. – И надлежащий, и подлежащий, – посмеялся Джиён. – Ну а что? Почему бы в моём доме всему не выглядеть идеально? Я очень люблю ухоженных людей. – Всё-таки, если соберешься сменить обязанности Даши, предупреди её… – покосился на меня Мино. Он заботился обо мне? Иногда мерещилось, что ему меня жалко. – Да успокойтесь, ничего интимного мне от неё не надо. У меня вообще вечером свидание. – О-о, кто эта несчастная? – с иронией полюбопытствовал парень. – Что сразу несчастная? – Джиён обратился ко мне: – Не слушай, я вовсе никому не причиняю зла, и ни над кем не издеваюсь. Просто не склонен заводить серьёзные отношения. И почему-то девушки на это обижаются, – засмеялся он и, затихнув, попробовал кофе. – Недоварен. Я-то понимала, что в планах Джиёна было оставлять нас с Мино вместе, как можно дольше, как можно чаще, но я не могла рассказать об этом молодому человеку, поэтому он продолжал думать что угодно нехорошее по поводу трат на меня главы мафии. На этот раз он изначально воспринял более вдохновлено прокат по магазинам, уже зная, как быстро я определяюсь с чем-либо, но поскольку я ничего не понимала в моде и красоте с точки зрения мужчин, то полностью доверилась в выборе Мино. Сказав, что полагаюсь на его вкус, я дала ему свободу действий. Он привёз меня в небольшой салон-бутик, занимавший два зала на первом этаже невысокого здания. Это не было супермаркетом. – Если что, тут моментально подшивают по размеру, – пояснил Мино и проводил меня внутрь. Продавец-консультант явно видела его не в первый раз. Сколько же времени он проводил здесь со своей бывшей, что его заучили? И как часто она трясла его на покупки, если он знал все торговые точки Сингапура, как топ-менеджер всех отраслей? – Ну, веди, показывай, что ты считаешь для меня подходящим. – Когда он подвёл меня к вешалкам с полупрозрачными, короткими, обтягивающими (или всё вместе) красными и черными платьями, то я почему-то не удивилась, уже ожидая, что результат будет примерно таким. – Ты считаешь, что я буду в этом смотреться? – Это сексуально. Примерь, – коротко оповестил он. – А что, если попробовать другие цвета? – Лично мне не нравилась эта вульгарность ещё на уровне оттенков. Я не говорила даже о моделях. Мино нехотя посмотрел в сторону со светлыми нарядами. – Сиреневый или кремовый? – Как-то это… пресно, – парень отступил и поглядел на крайнее же платье с пышным низом до колен. – Они какие-то детские. Мы же вроде женственное что-то ищем. – Мино! – не выдержала я. – Женственность не обозначает пошлость и призыв к спариванию, – я указала на то, что он предлагал мне. – Женственность – это скромность и загадочность. Ну, где ты видишь загадочность вот тут хотя бы? – вытащила я вешалку с какой-то русалочьей сеткой, где открывалось больше, чем пряталось. – Разврат! – Ты спросила моё мнение – я тебе сказал, если не хочешь, возьмём другое, – а он категорически не хочет вступать в баталии, да? Я потрясла головой. – Дело не в этом. Почему тебя самого тянет на подобное? Заведомо же ясно, что ни одна хорошая девушка в такое не оденется. Почему принц выбрал Золушку? Она явилась на бал в светлом платье, вся такая воздушная и невинная, среди толпы размалеванных и расфуфыренных претенденток в принцессы. А лучшая была скромна. – Что я тебе могу на это сказать? – пожал плечами Мино, сунув руки в карманы. – Я не сказочный принц, – словно издеваясь над его словами, за его спиной проплыли два приземистых мужчины, видимо, ищущие, чем порадовать жен или девушек. Их возраст около тридцати позволял предположить что угодно. Типичные юго-восточные азиаты, коренастые, с желто-коричневыми лицами и грубыми плоскими чертами на них, одетые в цветные футболки и легкие серо-зеленые штаны. И на их фоне стоял он, статный, стройный, утонченный, в черно-белом. Он не сказочный принц? Если не он, то кто тогда вообще? – Давай попытаемся найти что-то, что понравится нам обоим? – О, ты умеешь находить компромиссы? – улыбнулся Мино. – В тебе открывается всё больше редких женских качеств. Обычно они считают, что есть два вкуса – изысканный, и не их. – Я не считаю свой вкус изысканным. У меня всего лишь своё представление о женственности. – И мы углубились в ряды одежды, каждый пытаясь найти что-то, что виделось ему приемлемым со всех сторон. Около часа мы выясняли, что сочетать скромность, сексуальность, красоту и непорочность фактически невозможно. Показывая друг другу то это, то другое, мы отсекли больше тридцати штук разнообразных платьев, которые давно бы удовлетворили даже самых капризных, но мы с Мино никак не могли найти то, что единогласно было бы принято нами. В финал вышли двое: обтягивающее, длинное и полупрозрачное светло-серебристое, почти белое, и закрытое сверху, с длинными рукавами, высоким горлом, но короткое красное. Мы взяли их и встали рядом, переводя взгляды с одного на другое. Я померила оба. Мино уверял, что сидят они на мне одинаково восхитительно. – И что будем делать? Я не могу выбрать. – Я тоже. Камень, ножницы, бумага? Или берем всё. – Но тебе хоть на чуть-чуть какое-то больше импонирует? – Чисто прагматически – в длинном неудобно ходить, – заметил парень. – Если смотреть на удобства, то в коротком и подавно неуютно. Чуть нагнулась – всё видно. – С практической точки зрения, – посмотрел на него, на красное Мино. – Теперь вот это мне нравится больше. При условии, что в нем обязательно будут нагибаться. – Ну тебя! – вроде бы и улыбалась, и хмурилась я. – Не пойду ни на какие вечеринки. Что ещё Джиён придумал? – Ладно, берем оба. – Нет, светлое! – Ну, Даша! – потряс коротким платьем Мино. – И это возьми. – Что тебе толку, если ты не собираешься со мной ни на какую вечеринку? Светлое. – Я эстет. У тебя красивые ноги, их должно открывать это платье. В любом клубе все засмотрятся, поверь мне. – Зная, что Джиёну, в самом деле, в голову может взбрести что угодно, или они спонтанно с Сынхёном потащат меня куда-нибудь опять, я решила расхрабриться и обеспечить себя более надежным тылом. – А ты присоединишься ко мне, если я куда-то пойду? – Я? – задумался Мино, сменив игривый тон на более серьёзный. – Я не люблю тусовки и пьяные толпы. – Я тоже! Но, пожалуйста, если Джиёну захочется отправить меня куда-нибудь, не знаю, ради чего, ты составишь компанию? Мне было бы спокойнее в твоём обществе. – Если он позовет и это не будет противоречить его планам, – исполнительно сказал Мино, напомнив о том, что прежде всего он человек Дракона, и анархии в их рядах нет. – Мы же не можем с тобой созвониться, правда? – погрустнев, я кивнула, видя, что молодой человек расплачивается за две покупки. Мы не можем даже созвониться, и все общение проходит с участием, посредственным или непосредственным, Джиёна. – Поехали в салон красоты, – вывел меня из мыслей Мино, и мы отправились по следующим делам. Со мной не делали ничего сверхъестественного, просто привели в порядок. Подстригли кончики волос, уложили их, смазав какими-то лосьонами и спрыснув спреем, накрасили ногти на руках и ногах, повели на эпиляцию. Когда китаянка попыталась сделать мне эпиляцию совершенно везде, я начала сопротивляться, но в результате меня уговорили. В конце концов, после шока, испытанного из-за Теяна, я уже не так пугалась вторжений в столь интимную область, тем более, это была женщина. Вытерпев все процедуры, я выскочила к заскучавшему, но терпеливо ожидавшему меня Мино, ковырявшемуся в телефоне. – А Джиён сказал, во сколько мы должны вернуться? – парень покачал головой. – Тогда, можно тебя попросить? Если у тебя никаких дел нет, дай мне пройтись где-нибудь? Я безумно хочу прогуляться. – В общем-то, у меня достаточно свободный график, и я могу покатать тебя ещё около часа, – он посмотрел на время. – Что насчет набережной? – О, превосходно! Хотя из дома Джиёна вид открывается на бескрайние водные просторы, походить вдоль океана я не откажусь. – Это Сингапурский пролив. – Буду знать, наконец-то, – приняла я к сведению. Мино остановился возле машины и посмотрел на меня. – Ты первый человек, который не говорит «не умничай» или «ты зануда». – Странно… неужели не интересно узнавать новое? Ты столько всего знаешь об этих местах, а я не знаю этого. Почему бы не слушать и не запоминать? – Не так много людей ценит ненужную информацию, – мы уселись и тронулись. И как только Мино обитает в этом преступном мире? Он из хорошей и интеллигентной семьи – это очевидно. У него самого совсем иные понятия о жизни, и всё-таки он работает на Джиёна. Мы быстро долетели до побережья, вдоль которого был асфальтированный настил для пешеходов, которых было не так уж и много. От него вперед выдавались пристани и причалы, некоторые деревянные, напоминающие европейские гавани. Темнеющая вода была не очень спокойной, и дул ветер, пенящий её. Погода не совсем располагала к прогулке, но я так засиделась, что не могла не воспользоваться моментом. Небо стягивали облака, так что вскоре мог начаться дождь. Я вышла из машины и подставила лицо ветру, содержащему мельчайшие брызги, и оттого влажному. Он тотчас испортил наведенную мне парикмахером прическу, но мне было всё равно. Обманное ощущение свободы хоть ненадолго – это волшебно! Не глядя на холод, поскольку уехала из особняка в одной футболке, ведь утро было ярко-солнечным, я пошагала вперед. Ёжась, я шла не спеша, осматриваясь, зная, что сзади идёт Мино. В чем-то и мы с ним были совершенно разными, но общий язык находился легко. Он нравился мне не только внешне, но всё больше внутренне. Хотя не должен был нравиться именно так – как мужчина. Меня настигли на плечах его руки и я, вздрогнув, посмотрела, как он вешает мне на них свой пиджак, прихваченный из авто. – Холодает, накинь, – отпустил он его и поравнялся со мной, идя сбоку. – Спасибо… а ты? – ветер трепал на спине его рубашку, а спереди она, как всегда, сделалась в обтяжку. – Я более одет, чем ты, – хмыкнул он, посмотрев на мои ноги в шортах и сланцах, и свои в брюках и ботинках. – Наверное, долго погулять не получится, – я видела вдали несколько кафешек, в которых вынесенные наружу столики под зонтиками позволяли есть у самого пляжа, пустовавшего из-за резко ставших скверными погодных условий. – В хорошую пору, при ясности и бризе, наверное, вон там обедать одно удовольствие. – Если хочешь, я в следующий раз попрошу Джиёна отпустить тебя именно на прогулку. Мы приедем сюда и перекусим, – мои глаза засветились счастьем, и радостью и я с благодарностью пожала Мино руку. – Ты не представляешь, как я хотела бы этого! – видя приближение туч, мы остановились, чтобы не уходить далеко от машины. Мои пшеничные прядки разметались во все стороны, и приходилось их ловить и опускать, чтобы не лезли в лицо. При этом левая ладонь придерживала пиджак. Парень оперся на парапет, сунув руки в карманы, после того, как я отпустила одну из них. – Я не знаю, как он на это отреагирует… Я вообще, честно признаться, не совсем понимаю, что ему от тебя нужно. Все эти поблажки и исключения… он поселил тебя в своём доме! Даша, я не думаю, что он остановится на требованиях, как к горничной. Для себя или кого-то ещё, но он готовит тебя для чего-то. Поэтому вряд ли ему понравится, если мы с тобой станем слишком уж дружить. – Для тебя! Он привез меня для тебя! Не полностью, конечно, а как микстуру для душевного равновесия. Но не могла же я сказать об этом? Что-то отдаленное тюкнуло меня в висок по поводу того, что не верящий в душу Джиён вдруг озаботился чьим-то внутренним миром, но это неуловимое наваждение пропало в тот же миг. Мино, неужели ты будешь сторониться меня, думая, что у меня какая-то секретная миссия? – Дружба ещё никому ни в чем не мешала, – сказала я и вспомнила историю Джиёна. – А ты знал, что у Джиёна раньше был другой лучший друг? До Сынхёна. – До Сынхёна? У него до сих пор есть давний друг, один крупный финансист. Но, по-моему, он с ними знаком примерно одинаковое количество времени. – Нет, то было ещё до его двадцати лет… – О такой давности мне ничего неизвестно, – сказал, подумав недолго Мино. Посмотрев на меня, он оттолкнулся от парапета и выпрямился. – Пойдём обратно? Когда ты скукоживаешься на ветру, мне хочется тебя приобнять и согреть. А я не уверен, что люди Джиёна не следят везде, за всем и всюду. – Посмотревшая на Мино, я не сразу сообразила, что надо идти обратно, за ним. Когда он сказал, что ему хочется меня приобнять, во мне что-то дернулось. Я сначала испытала радость, а уже потом пришло осознание, что не могу допустить этого, ведь у меня есть жених! Где-то далеко, где-то в России, оставшейся неизвестно где, в каком пространстве и времени. Я бесконечно давно здесь, и мне даже показалось, что я стала думать некоторые фразы на корейском чаще, чем на русском. Утерять свой язык – это было бы первым шагом к тому, чтобы забыть родину. Я не сделаю этого. Я не собираюсь ничего забывать, даже если мне пока тут комфортно и сносно. Засеменив за Мино, я ругала себя за то, что поддаюсь иллюзорному очарованию пребывания в Сингапуре, которое вдруг, после борделя, стало таким милым и спокойным. Но ещё больше я себя ругала за то, что стала сравнивать Мино и своего жениха, который никогда не говорил, что хочет обнять меня, и никогда не обнимал. Мы целовались – да, ходили за ручку и собирались пожениться. Никаких больших контактов до венчания нам не нужно было, не тянуло ни меня, ни его. И вот, когда Мино сказал, всерьёз или в шутку, по доброте или симпатии, что хочет меня приобнять, а я поняла, что это непозволительно, я почувствовала, что хочу, чтобы он это сделал. О боже.

====== Шах абсурдом ======

Я перестала замечать, как обживаюсь в уединенном, отдалившемся ото всех особняке Джиёна. С каждым днём в его стенах, где-то бетонных, где-то стеклянных, а где-то гипсокартонных, мне было всё привычнее, и просыпаясь я не обращала внимание, что это не моя постель, не моя комната, не мой дом. Первоначальная осознанная радость, что я пробуждаюсь не в борделе, укоренилась в подсознании и держала меня в тонусе, благодаря которому настроение чаще было приподнятым. Я живу по-человечески, мне не грозит ежевечерне оказаться принужденной к каким-то отвратительным вещам. Хотя кошмарная перспектива ещё маячила на горизонте, я понимала, что всё зависит от меня и моих успехов. А что должно было сообщить о том, что они есть? Как Джиён решит, что я достигла результата? Интересны были его оценочные характеристики, и в один из вечеров я спросила, по каким признакам он определит, выполнила я свою миссию или нет? Мужчина улыбнулся моей любознательности и, приостановив трапезу (в основном мы только за едой с ним и встречались, и если задерживались чуть дольше, всё выливалось в религиозно-этические споры, в которых, вынуждена признать, я проигрывала), сказал, что Мино не сумеет скрыть, если вдруг его прежнее отношение к женщинам изменится. Стоило ли рассказывать Джиёну о том, как мы общаемся с Мино, что он говорит мне и какие делает замечания? Я не стала. Если Дракон уверен, что заметит сам – пусть замечает, ну, а если не заметит – тогда я укажу на факты. Мне обещали два-три месяца срока. Большая часть времени ещё была впереди. Гости в особняке всегда были одни и те же: Сынхён, Мино, Тэян. Последнему со мной остаться наедине пока больше не довелось. С Сынхёном Джиён приезжал ещё пару раз; первый на несколько минут, а во второй они посидели в гостиной на втором этаже, а потом, когда уже стемнело, погрузившись на яхту, отплыли в неведомом мне направлении. Вернулся Джиён лишь к обеду следующего дня, на машине. С Мино всё обстояло куда сложнее. Внутри меня сложнее, внешне-то всё было просто. Он приезжал в среднем каждый третий день выдать какой-то отчет с утра своему боссу, я приносила им кофе (один из которых стандартно не удовлетворял дегустатора), потом Джиён отправлял нас в магазин за продуктами. Сам он со мной никуда не ездил, да и было ли ему когда? Признаться, дома он бывал вроде бы регулярно, но как-то помалу, не часто, наездами, приходя и уходя иногда по четыре-пять раз на дню, а иногда не возвращаясь ни разу и даже не ночуя. Хотя чаще он всё же ночевал здесь, чем где-нибудь ещё. Я занималась уборкой (главным образом за собаками), готовкой и ничего не деланием. Мне кажется, Джиён мог бы найти для меня какое-нибудь занятие, раз уж с проституцией пока определились, что она откладывается, но почему-то не делал этого, а скука изводила почти так же, как напряжение и опасность, гложила и приводила к забиванию себе головы таким разнообразием идей, какие никогда раньше бы туда не залезли. От этой зеленой тоски и одиночества я уже готова была вот-вот согласиться на какую-нибудь вечеринку, если Джиён и Сынхён позовут. На контрасте с этим тянущимся неприкаянным временем, каждое появление Мино расцвечивалось в стократном размере золотым, розовым, синим, желтым и всеми яркими красками. После того, как я просиживала сутки без возможности поговорить хоть с кем-нибудь, парень виделся спасителем, образцом харизмы, красоты и ума. Нет, он и без этого был прекрасен, и всего в нем хватало для бурной симпатии, но каково же было ощущение на сравнении! На сравнении и с Джиёном становилось говорить всё приятнее. Сначала мне думалось, что он пытается навязать мне свою точку зрения, убеждает меня в чем-то и ему нужна моя перемена, но потом я пригляделась. Он никогда не заводил споров всерьёз, хотя всё, что озвучивал – непосредственно проповедовал. Что именно? Отсутствие каких-либо твердых убеждений. На самом деле, судя по всему, Джиёну было всё равно, каких позиций я придерживаюсь, кому молюсь и с какой целью. Иногда он точно так же, как я и Сынхён, дошедший до наркотиков, скучал, а это толкало к диспутам, выходившим порой забавными. Я пыталась тоже переставать выходить из себя (хотя я и не показывала того, что меня злит что-то, в душе-то я негодовала от святотатств и безбожничества), перенимать терпение и хладнокровие Дракона, с которым он мог толковать совершенно обо всем, от сортирных тем до возвышенных. В его мировоззрении все они были на одном уровне, и беспорядочный секс мог оправдываться так же, как монастырский аскетизм – субъективным мнением. Он отрицал какую-либо истинность и объективность, и, отталкиваясь от этого, был абсолютнейшим конъюнктурщиком. Его процветание наглядно демонстрировало, что придерживаться такой философии жизни полезно для материального обогащения, но я чувствовала, что этого недостаточно. Разве был он счастлив? Я силилась понять это. Джиён выглядел всегда и во всем уверенным, удовлетворенным и довольным. Как же я могла пытаться его перевоспитать или образумить, если у него, думающего таким образом, было всё, чего он мог желать? Убедить его, что хуже – было бы лучше? Я стала запутываться в логике и без его помощи. А если допустить, что все-все люди на Земле были бы такими же, как и он? Планета бы погибла. Ведь его возвышение происходит именно из-за того, что другие – не такие. Выходит, он паразитирует на обществе? Да, так оно и есть. Но назвать его паразитом ему в лицо я не решилась. – Джиён, а ведь ты хорошо живешь благодаря тому, что кто-то просто не умеет устраивать свою жизнь и живёт плохо, – попыталась тонко я упрекнуть его после одного из ужинов, пока он не ушёл. Я была уверена, что начнётся очередная мирная перепалка. Мужчина провел языком где-то по задним зубам, избавляясь от остатков пищи, и кивнул. – Да, пожалуй, – согласился он. Вот так обескураживать он тоже умел постоянно. Все обвинения и попытки пробудить совесть или стыд он брал в свои руки, опускал в копилку личных достижений и ждал, дадут ли ещё. – А если бы все были такими, как ты? Ну, представь… – Выжили бы сильнейшие. Естественный отбор – слышала о таком? – Слышала, – пробормотала я под нос, вновь порезавшись об острословие мужчины, всегда находящего, что ввернуть. – Но выжил бы всего один. Ты же станешь убивать всех, пока не залезешь на самую вершину. Разве нет? – Ты считаешь, что я не умею признавать власть над собой? – Джиён откинулся на спинку и извиняющимся жестом развел руками. – Огорчу, но я ценитель мудрости, опыта и силы, поэтому такие как я образовали бы куда более организованное иерархичное общество, где царил бы порядок. – Я думала, что ты любишь нарушать законы. – Люблю. Но нужно знать, где нарушать, когда и что. Будучи никем не качают права. Никто имеет только обязанности. Добейся чего-то, докажи, что ты из иной весовой категории, не той, где ковыряется всякая шелуха, тогда выделывайся. Даша, я умею стелиться, прислуживать, выполнять черную работу и исполнять грязные дела. Я всё это делал, поэтому я здесь. Теперь я этого не делаю, и не нашлось ещё того, кто заставил бы вернуться к началу. Но сбросить меня всегда можно. Только обычно с таких высот рассыпаются сразу вдребезги. Проще говоря, если на карьерной лестнице бюрократа подрежут или понизят, то бандита ликвидируют – убьют. Тут другие правила. Ты же не станешь играть в карты по правилам футбола, так? Всему своё место. Я занимаюсь этим, и веду себя соответственно. Ты невольно попала в этот мир, и тоже должна соответствовать. – Я попала не невольно, а по твоей воле, – поправила его я. Джиён опять улыбнулся. – Я не искал конкретно тебя. Мне всё равно было, ты или другая. Но под руку подвернулась ты. Не лети ты тем рейсом в тот час, всё сложилось бы иначе. Я ли ответственен за твою судьбу? Нет, случай, а он сложился из двух решений – твоего и моего. – Хочешь убедить меня в том, что я в Сингапуре по своей вине? – постаралась я не принимать его слова близко к сердцу, но не смогла. – Я мог бы поставить шах, задав встречный вопрос по поводу того, а как ты сама думаешь? Но я не стану. Я лишь скажу, что не отрицаю своей вины ни в чем: убийства, наркотики, контрабанда, нелегальные грузы, похищения – да, я всё это делаю, это всё, как бы ты сказала, на моей совести. Но есть ли у меня совесть? Я думаю, что нет, потому что никаких угрызений не ощущаю. Я знаю, ради чего я всё это делаю – ради себя, потому что я люблю себя, а большинство людей вокруг и чуть подальше – не люблю. Поэтому смело признаю и подтверждаю – да, ты здесь по моей вине, и другие тоже, и человек десять, двадцать, тридцать… сто или тысячи? Не знаю, не могу знать. Гибнут по моей вине. Плохо ли мне от этого? Нет. Понесу ли я за это наказание? Сказать честно? Думаю, что нет. В крайнем случае, меня пристрелят наёмники конкурентов, и моя жизнь оборвется в один момент. Справедливая ли это будет расплата за мучения многих? По-твоему, нет. И ты будешь убеждать себя, что уж на том-то свете я сполна поджарюсь на сковородках. На том свете, – повторил Джиён и хохотнул, намекая мне о наших вечных идеологических разногласиях. – И неважно, Даша, совершенно неважно, к чему мы придём в своих лабиринтах фраз при жизни, к тому, что меня покарают после смерти, или нет. То, что случится после смерти в действительности неизвестно никому. Никогда не было известно, и никогда известным не станет. Медиумов, экстрасенсов, пророков и мессий, несущих истины и глаголющих откровения отделяет от умалишенных, психов, фантазеров, мошенников и обманщиков всего одно. Знаешь что? – я нетерпеливо мотнула головой, поймав себя на том, что слушаю Джиёна ещё более увлечено, чем проповеди собственного отца когда-то. – Наша вера, Даша, – сказал он. – Потому что мы одинаково люди, и можем одинаково ошибаться. Я могу сбиться с добропорядочного (в твоём понимании) пути и отвергнуть веру, а ты, сама того не замечая, можешь стать жертвой жулика, уверяющего, что он божий посланник. И кто же будет в дураках? – он поднялся и, как-то без надменности и победного блеска, а с легкой тоской, ухмыляясь, вышел из кухни. Я подтянула к себе его тарелку, начав собирать посуду со стола и решила, что лучше бы он вернул мне вопрос и поставил мне только шах, а не шах и мат, которыми обернулся его продолжившийся монолог. Мино привёз мне записку от Вики, что внесло разнообразие в моё существование. У меня где-то неподалеку была знакомая, землячка, говорящая со мной на одном языке! На нем она и написала мне весточку, которую я жадно читала, попросив Мино дождаться, когда я напишу ответ, и отвезти ей. Виктория писала, что с ней всё в порядке, что будни ничем не изменились, и подробности о клиентах она обсуждать не хочет. Всё у них по-прежнему там, с одной из девиц она чуть не подралась из-за какой-то ерунды – они поругались на невнятном английском – ни то не так поняв одна другую, ни то случайно задев. Вика описывала всё как-то скомкано, не потому, что не хотела рассказывать, а потому что не всякий обладает способностью дельно изложить что-либо на бумаге. Но я изъяла основную мысль – Сынри больше не посещал её. Он приезжал всего раз с тех пор, как их покинула я, и навестил другую девушку. Моя подруга была в глобальном огорчении, которое правильнее было бы назвать депрессией. Она просила меня посоветовать что-нибудь, написать ей какие-нибудь слова на корейском или поспособствовать налаживанию их отношений, если я смогу. Под конец она спрашивала, где же я, как же я, и что вообще со мной сотворили? Бедная Вика, ей куда тяжелее, чем мне. Отнеся кофе Джиёну и Мино, я помчалась в комнату наверху, рядом со спальней хозяина. Там я видела ручку и блокнот. Вырвав пару листов, я спустилась вниз и уселась в холле, начав писать ответное послание именно тут, чтобы не пропустить, когда Мино станет уезжать. Мне не хотелось травить Вике душу тем, что у меня условия куда лучше, чем у неё, я бы даже сказала сказочнее, поэтому не стала расписывать о себе много, ограничилась заверениями, что всё хорошо, я здорова, сыта, цела. О невредимости уточнять не стала – пусть лучше думает, что я тоже чем-то тем же самым занимаюсь, ей так будет легче. А мне что? Уж не до репутации, да и с кем бы в борделе Вике меня обсуждать? Я постаралась дать как можно больше корейских слов в письме с разжёвыванием по произношению, проставленными акцентами и прочим. Пожелала ей удачи, крепиться и не сдаваться, верить в лучшее и не стелиться перед Сынри, даже если он к ней придёт. Я посоветовала иметь чувство собственного достоинства и постараться переключиться на другого. Возможно, среди посетителей есть более внимательные мужчины? Терраса открылась и оттуда вышли Джиён с Мино. Я встала, успев за полчаса закончить и проверить письмо. Сложив два листочка, исписанных с обеих сторон, я протянула их молодому человеку. – Передашь Вике? – Хорошо, – взял левой рукой их Мино и сунул в карман брюк, поскольку в правой держал что-то вроде делового кейса, с которым и приехал. Я видела, когда подносила им кофе, как он доставал оттуда какие-то папки и показывал Джиёну. Я не слышала через стекло двери диалог, но они уделили им немало времени. – Правда, не знаю, когда теперь туда поеду, но обязательно передам. И только когда он произнес это, я поняла, каким образом он оказывался в борделе и зачем. Я вспомнила тот раз, когда увидела его там. Он тоже пользовался услугами девушек. Вернее, одной конкретной. Но это не меняло сути. Как и все здешние мужчины, окружавшие меня, он платил за секс и получал его, без чувств и любви, без привязанности, не ища человеческой теплоты. Я не выдержала вдруг смотреть на него, осознавая это, и отвела глаза на Джиёна. Он молчаливо смеялся взглядом за плечом своего подчиненного. Его лицо будто говорило со мной, понимая мои мысли. «Да-да, – искрились глаза Джиёна. – Он всё ещё катается по шлюхам и далек от того, чтобы не относиться подобным образом ко всем женщинам». Я незаметно стиснула кулаки и опять воззрилась на Мино. – Это не к спеху, – промолвила я, понятная лишь для Драгона. «Не надо ездить к блудницам, Мино» – таков был смысл моих слов. – Мино тут сказал, – вступил в разговор мужчина. – Что ты хотела бы прогуляться, и он обещал выкрасть тебя у меня на часок? – Я постаралась переключиться и не думать больше о том, о чем думала секунду назад. А рассудок уводил далеко, выводя картины посещения Мино индивидуальных апартаментов. Я-то знала теперь, как это всё выглядит и обставляется. Не испытала, к счастью, до конца, чем заканчивается, но уже почти всё знала. И навязчивая мысль о том, что этот молодой человек занимается тем же, чем и другие была неприятной. Как я могла забыть об этой стороне его жизни? Если бы не она, то он не помог бы мне тогда, если бы не она, то он не привёз бы мне записку от Вики. Я что, нашла плюсы в посещении Мино проститутки? – Я не против. Покатайтесь. Погода сегодня отличная, – дал своё благословение Джиён и сам тоже ушёл собираться куда-то по делам. Кафе, приглянувшееся мне в прошлый раз, оставило для нас скудный выбор из двух столиков, глядящих на водную лазурь, и мы уселись за тот, что был ближе к пляжу. Солнце пригревало, а шум волн нежил слух. Денег мне с собой никто не давал, и выделяемыми средствами распоряжался Мино. Заказав по молочному коктейлю у официантки-метиски (одна часть крови у неё точно была китайская), мы вытянули ноги по направлению к берегу и некоторое время молчали. Он, наверное, думал о работе, а я испытывала миг истинного счастья. Правда, весь мой организм чувствовал, вся моя душа, что я блаженствую, и эти жаркие лучи, этот смех гуляющих по пляжу, балаболящие на непонятных языках туземцы, запах пряных специй, сладкой кукурузы и ваты, или чего-то подобного ей, соленость морского ветра, чистейшее небо над головами и незаметно двигающиеся вдали белые точки и черточки суден, яхт и катеров – это всё было непередаваемо и чудесно. И чудесен был молчащий Мино слева от меня. Его длинные пальцы оставили прозрачный след на запотевшем от холода стакане и взялись за бирюзовую трубочку, поднеся её к губам. Губы втянули её и беззвучно стали всасывать белоснежное молоко. Я облизнулась и взялась за свой, точно такой же, коктейль. – Спасибо, что не забыл мою просьбу, – отвлекла я его от задумчивости. – Я и ещё кое-что не забыл, что забыли мы с тобой в прошлый раз, – посмотрел он на меня, и не стал томить: – Туфли к тем двум прекрасным платьям. Как только мы не подумали? – Мы поедем в магазин опять? – не обрадовалась я такой перспективе. Не знаю, заразилась я этим от Мино, или во мне это и было, просто раньше не приходилось так часто совершать покупки, но этот «шопинг» мне вовсе не импонировал. Парень покачал головой. – Не нужно, я уже купил. Они в машине. – Но ты не знаешь мой размер! – удивилась я. – У меня глазомер хороший. Думаю, должны подойти. – А если нет? – Съезжу и поменяю, – пожал он плечами. – Хочешь пойти примерить? – Ну… давай допьём и пойдём, – во мне никогда не было привычки многих девчонок набрасываться на новые вещи или спешить натянуть на себя покупки, но туфли заинтриговали. – А они удобные? – Удобные? – Мино хмыкнул и развел почти на всю большой и указательный пальцы. – Они вот на такой шпильке. – Но я никогда не ходила в таком! Я же упаду! – Научишься, – заверил молодой человек. – В конце концов, они предназначены для девушек, которые за кого-нибудь держатся, а не совершают променад в одиночестве. – Тогда это ещё раз подтверждает, что ты нужен будешь мне на вечеринке. – Скорее твоей опорой будет Джиён, – подкорректировал Мино. Не хотел нарушать каких-то правил или идти со мной? Иногда я вроде нравилась ему – что-то было в его взгляде, а иногда он отодвигался, закрывался, становился непонятным. Друзья мы всё-таки или нет? Я повторила его жест, разводящий пальцы: – Если я надену вот такой каблук, то Джиён будет мне до виска. – Он никогда не комплексует из-за роста, ничего страшного. – А мне никогда не нравились мужчины ниже, – зачем-то заметила я, сначала подумав о том, что как бы отвергаю тем Дракона, показываю, что не собираюсь с ним иметь ничего общего, как женщина с мужчиной, но потом до меня дошло, что я сделала невольное признание насчет роста Мино, что именно такие мне и нравятся. Я что, опять пытаюсь ставить его на место своего жениха? Не смей, Даша, не смей! Допив, доев и расплатившись, мы вернулись к машине, и мой водитель подвел меня к багажнику, открыв его и достав одну из двух коробок, что там лежали. Сняв с неё крышку, он показал мне содержимое, протягивая. Это были бархатные алые туфли на черной тонкой шпильке. Ничего лишнего, никаких украшений и страз. Классическая элегантная туфля. Мино присел и, вытащив их, поставил на землю передо мной. – Меряй, – я впервые, кажется, посмотрела на него сверху вниз. – Ты теперь ещё и фея-крёстная, раз уж мы упоминали Золушку? – Сия радость не за мой счет, – меркантильностью убил моё лиричное замечание он. – Тогда уж у тебя есть крёстный отец, который платит за весь банкет, – не желая принимать Джиёна, как своего благодетеля, я сосредоточилась на обуви и сунула туда ступни. Размер был угадан с точностью. – Глазомер не обманул? – Нет, ты угадал, – я пошатнулась сразу же, как только оказалась в туфлях. Мино проявил реакцию и тут же поймал меня за руку, придержав. Видя, как я напряглась, он поднялся, не отпуская моей руки. – Ну, ты что? Неужели так трудно? – Хочешь сам попробовать? – пошутила я, стиснув свои пальцы на его. Я была уверена, что если он меня отпустит, то я грохнусь. Парень сияюще заулыбался. – Прости, но не моё это. Высоты я не боюсь, а вот прослыть транссексуалом не хочется. Пройтись сможешь? – Попробую. Только страхуй меня! – он попытался забрать свою руку, но я в неё вцепилась. – Нет, нет, нет! Подожди. – Даша, без паники. Я тебя поймаю, иди. – Выпущенная на волю, я оперлась о багажник. Я себя ощущала какой-то цаплей, или саранчой. У меня будто коленки вывихнули. Как на этом ходят? Я никогда не носила каблуков. Даже попыток не было. Я и на выпускном в школе была в плоских балетках, не видя в этом ничего противоестественного. Придерживаясь за корпус автомобиля, я стала медленно его обходить. После сандалий эти туфли были испытанием из Форта Боярд. Мино шёл рядом, с насмешкой наблюдая мои мучения. – Не смешно, – проворчала я. – Я себе ноги сломаю! – Ты привыкнешь. Это дело практики. – Не всё в нашей жизни – дело практики, есть и что-то, к чему не привыкнуть. – Что например? – я опасно стала заваливаться и он подставил руки, но я смогла сбалансировать и выровняться, продолжая круг почета вокруг его Тойоты. Я остановилась. Не возможность ли это? – Безнравственность людей, – я посмотрела на него. – Я никогда не привыкну к тому, как вы тут живете. – Прошло мало времени, – Мино не был пристыжен. Он немного подобрал улыбку, но бровь лукаво изогнулась. – Поверь, привыкнешь. И к жестокости, и ко всему остальному. – А почему бы вам не привыкнуть к таким, как я, и не принять именно это за норму? – За норму надо принимать то, чего больше, а не меньше. В данном случае ты исключение, Даша. Странное, редкое исключение, поэтому к тебе лучше не привыкать, – мы встретились глазами и я, затянутая его карим глубоким взором, потеряла равновесие и опять оступилась. Мино был рядом и подхватил меня, сделав один полушаг. Я уперлась ему ладонями в грудь, а он поддержал меня под локти. Я смущенно покраснела, чувствуя, как горят щеки и отводя из-за этого глаза в сторону. Я была настолько очевидна для этих опытных мужчин, что, по-моему, Мино заметил во мне больше, чем я хотела бы показать. Он понял, что начал мне нравиться, и скрыть этого моё лицо не сумело. Не спеша меня отодвинуть, он протянул касание ещё на минуту. Снизив тон, он прошептал, одновременно с этим скользнув по моей руке вверх, по запястью, к ладони и, беря за пальцы, отстраняя меня: – Нам лучше не привыкать друг к другу. – Возможно, – я вышла из туфель и босиком встала на теплый асфальт. Ресницы поднялись, открыв мой очарованный не к месту взгляд. – А возможно и нет. – Даша, Джиён не станет сквозь пальцы смотреть на… – Мино остановился и не стал говорить дальше. Он усомнился, что увидел то, что увидел. О чем говорили мои глаза? Он умный парень, но не телепат. – Не будем создавать никому, и себе в том числе, лишние трудности, ладно? – Что ты называешь трудностями? Власть Джиёна? – С ней лучше считаться, уж поверь, – Мино присел и поднял обувь. Пошёл к багажнику убирать её. Я посеменила следом. Там же были мои сандалии, в которые я и нырнула. – Разве мы как-то нарушаем какие-то его запреты? Он сам отпустил нас прогуляться, – я попробовала прикинуться глупой. – Тебе не кажется, что ему нравится наше общение? Может, у него в этом направлении какие-то планы? – Что? – Мино засмеялся мужественным баритоном. – Нет, Джиён меня хорошо знает, он не будет делать мне таких подарков, потому что понимает, что они мне ни к чему. Зачем мне невинная девочка? – Дружить, – изрекла я. – Дружить? Джиён подсовывает мне верующую православную русскую, чтобы я с ней подружился? – Мино опять пробрал непродолжительный смех. – Вот уж анекдот. Ты бы ещё сказала, что он меня приобщить к религии хочет. Он открыл мне дверцу, подождал, когда я займу своё место, потом пошёл и сел за руль. Джиёну бы понравилась наша беседа. Это подтвердило бы то, о чем говорили мы тогда с Сынхёном; самое абсурдное, что можно предположить, порой единственное, что заслуживает доверия.