Private-Bookers
Гэсэр
вернуться

эпос Бурятский народный
Шрифт:

ЧАСТЬ 3

Царевна Урмай-Гохон

Лончака оседлал Соплячок, Взял он ивовый свой лучок И отправился в Хул-Монгол. Вдруг почуял: трясется дол. Он увидел Алтан-Шагая: Тот измучился, в небо кидая Молот весом в сорок пудов, Он устал от этих трудов, А не мог поймать его снова — Мимо падал многопудовый! Подъезжает к брату Нюсата, Вопрошает старшего брата: «То ли битвы ждешь ты большой, То ли малый предвидится бой?» Слышит слово Алтан-Шагая: «Не предвидится битва большая, Не готовлюсь и к малой войне. Надо силу испробовать мне: Говорят, у хана Сажгая Есть Урмай-Гохон, дочь-красавица. К ней-то я порешил отправиться». Распростился Нюсата с братом, Поскакал по увалам-скатам. Запестрела долина другая — Он увидел Мунгэн-Шагая, И седок удивился наш: Тот обхватывал северный кряж, Поднимал и ставил на юг. Южный кряж обхватывал вдруг, Поднимал и на север ставил. Дело делал иль душу забавил? Подъезжает к нему Нюсата, Вопрошает среднего брата: «Силу пробуешь плеч мужских, Силу множишь ли пальца большого? Средний брат возглашает слово: „Я не знаю, что мне пригодится,— Мощь плеча или сила перста! Есть у хана Сажгая девица, Знаменита ее красота. Я поеду к Урмай-Гохон, Но проверить я должен сначала, Впрямь ли мощью я наделен…“ Много, мало ли дней миновало, Вот Нюсата-Нюргай с перевала В третий дол спускается вскачь. Там небесный глупец-силач В поединке сошелся шумном С исполином земным безумным. Как покрепче соперники схватятся — Опрокинут южную гору И назад в смятенье попятятся! Начинается тут сумятица, И толкают они друг друга, Валят черную гору юга — На траву, на густые пески. То сохатых у них натуга, То бодаются, как быки! Вопрошает, подъехав, Нюсата У безумца и у глупца: „Для того ль вы сошлись, два борца, Чтобы все, что черно, уничтожить, Или боретесь вы без конца, Чтобы все, что бело, приумножить?“ — Убирайся-ка, тварь земная, Прочь с дороги, молокосос!» — Не ответили на вопрос И прогнали, борьбу продолжая. Дальше едет сопливый малец — То дорогою ханской, торной, То дорогой всеобщей, черной. Издалёка белый дворец Перед ним засверкал наконец. Он сверкал, небес достигая, Этот звездный чертог Сажгая. Верхних окон несметно число, Солнце их своим светом зажгло, В нижних окнах отражена, Золотилась, светилась луна. До дворцовых доехал врат И увидел седок: аргамаки Возле коновязи стоят. Он увидел за рядом ряд Возвышаются богатыри, Поражая видом-величьем, Толстой шеей и горлом бычьим, Похваляясь деяньями смелыми, Похваляясь колчанами-стрелами, Восхваляя луки могучие, Что сработала Бухара, И налучники наилучшие, Что из золота-серебра! Неприметный, — такого от века Не считают за человека,— Отовсюду толпой зажатый, Затерялся в народе Нюсата. Вышли вестники, возглашая Три условия хана Сажгая: Тот получит Урмай-Гохон, Кто, отвагою вдохновлен, Победит — простой или знатный В состязании троекратно. Первый спор: взметнуть до небес Молот — сорок пудов его вес,— Так, чтоб он на ладонь вернулся, Но при этом земли не коснулся. Победили из многих — шесть, Им досталась первая честь: То Алтан-Шагай сильноплечий, То Мунгэн-Шагай, грозный в сече, То небесный воин-глупец, То безумный земной боец, То гордынею упоенный, Криводушный Хара-Зутан И Нюсата, племянник нойона. Приступили к второму спору, И заахали все вокруг: Поднимают на севере гору, Переносят ее на юг, Поднимают южную гору, И на север ее переносят,— На пути при этом не сбросят! Криводушный Хара-Зутан Первым выбыл из этого спора: Ослабел от натуги скоро! Победителей вышло пять, А награду некому дать: Тот, кто третий спор переспорит, Кто соперников переборет, В дом владыки вступит как зять! Кто добьется славы борца? Тяжело состязанье такое! Охватило волненье сердца, Что всегда пребывали в покое. Вот выходит Алтан-Шагай, Брата среднего вызывая, Вот схватились, песок взрывая, Шум раздался: Мунгэн-Шагая Бросил наземь Алтан-Шагай. Начинается схватка вторая,— И приходит ей скоро конец: Был небесный силач-глупец Побежден земным сумасшедшим, Для награды сюда пришедшим. Вот выходит новый борец, В третью схватку смело вступая: Обхватил Нюсата-малец, Бросил наземь Алтан-Шагая. Время схватки четвертой пришло. Попирая прах тяжело, С мощной грудью, с широкой спиной — Выступает безумец земной. Хан Сажгай слова произносит: «Кто борца — безумца земного Одолеет и наземь бросит, Станет мне вместо сына родного, Зятем вступит в ханский дворец!» Вышли двое: Нюсата-малец И земной безумец борец, То дерутся, как лоси рогатые, То бодаются, как быки, То как соколы реют пернатые, То взмывают, как ястребки. Им друг друга нравится мучить! На верблюда обоих навьючить,— Одинаковым будет их вес, На коня посадить их вдвоем, Перевеса ни в ком не найдем! Верх берет над безумцем Нюсата,— У врага, видно, сил маловато! Бьется сердце, что серо-пестро, Гнется маленькое ребро. Как Нюсату назад оттолкнет, Так на землю бессильно присядет, Как потянет Нюсату вперед,— Упадет, а с малым не сладит. То, как войлок-кошма, свернется, То, как старый потник, согнется, То на травку ляжет, как тень, То веревкой длинной завьется, То растянется, как ремень! Великан-безумец Нюсату Хочет крепко схватить за кушак, Не найдет местечка никак. Хочет воин прижаться к скале — Нет опоры ему на земле. Крепче схватит — ему же хуже: Нет возможности устоять, А сожмет Нюсату потуже,— Ослабев, отпустит опять. Не слабеет Нюсата в боренье, Не слабеет в тяжелой схватке. Он безумца берет под колени, Он безумца хватает за пятки, Покрутив непомерного слева, Он его о каждое древо Ударяет в левой тайге, А потом, покрутив его справа, Силача безумного нрава Он кидает к правой тайге. Две тайги превратились в корчевья, Повалились сухие деревья, Подкосились сырые деревья, Будто грозный лесоповал Все растущее с прахом сравнял! Гневом-яростью клокоча, Малышок того силача В три вогнал подпочвенных слоя, — Где безумца бахвальство былое? В прах глубокий ушел он глухо, Лишь два пальца торчат и два уха! Этим делом обеспокоены, Прибежали ханские воины, Кто с лопатою, кто с копьем, Говоря: «Если станет зятем Этот малый с умом-понятьем, То помощника в нем найдем!» Поднатужились сообща Да и выкопали с трудом Сумасшедшего силача. А Нюсата за руку правую Взял девицу Урмай-Гохон, И к тому, кто владел державою, Подошел и промолвил он: «Трижды я победил в состязанье,— Подтвердите свое указанье!» Но Сажгай отвратил свой взор,— Не был он расположен к Нюсате: О таком ли мечтал он зяте! Он четвертый придумал спор: «Тот, чей конь прибежит всех быстрей, Станет мужем дочки моей!» Выступает, к скачкам готовый, Ханский конь, тонконогий, соловый: Воин хана у всех на виду Вывел резвого на поводу, А скакун — словно быстрый плясун: Давит воина хана скакун! Скаковые кони готовятся Мчаться-гнаться во весь опор. С десяти побегут они гор, Побегут — и не остановятся! Вот сокрылись они вдалеке, И тогда, с расстоянья трех дней, Соплячок на худом лончаке Догоняет отборных коней. Позади половина дороги,— Показался Хара-Зутана Черноцветный конь быстроногий, И летят, его обгоняя, Конь соловый хана Сажгая, Сына ханского конь буро-пегий,— Состязаются в быстром беге — Ухо в ухо и в гриву грива. Трех коней обгоняет Сопливый,— Показался конь Асабая, Властелина полночного края,— Обладатель копыт стальных. Закричал Соплячок, потрясая Семь пределов нижних земных, Заорал малышок, сотрясая Восемь верхних небесных держав, Лончака его топот и ржанье Облака привели в содроганье, Обогнал он коня Асабая, Черной пылью его обдавая, Раньше всех вернулся назад! А нойоны шумят-галдят: «Кто пришел ранье всех? Непонятно!» Возвратились кони обратно, Им навстречу нойоны-ханы: «В состязании кто победил? Конь соловый? Пегий? Буланый?» И от всадников слышат слово: «Оседлав лончака худого, Позже всех поскакал Нюсата, Раньше всех прискакал Нюсата, Победил сопливый малец,— В том поклясться мы можем свято!» Если так, то делу конец, Наградить пора смельчака! И Нюсата к царевне повел Худосочного лончака, Он к Урмай-Гохон подошел, Посмотрел на красавицу сбоку, Приласкал ее левую щеку, Поцелуем потом обжег Щеку правую Соплячок. Устыдилась Урмай-Гохон, Что целует ее безобразник, Ей противным сделался он, Ей и праздник теперь не в праздник, И задумала в сердце зло, Ей дурное на ум пришло. У красавицы из очей Слезы в две потекли струи, И, бобровыми рукавами Утирая слезы свои, Дочь-царевна с такими словами Обращается к хану Сажгаю: «Счастья я никогда не узнаю, Если там, на земле чужой, Я Сопливцу стану женой. Я умру, — говорю заране,— Коль отдашь меня этой дряни!» Вверх посмотрит, горем объятая,— Запоет, вниз посмотрит — заплачет. Что же хан присудит-назначит? Он условие ставит пятое: «Драгоценный перстень девицы, Ясноокой Урмай-Гохон, Пусть наденут на луч денницы. Будет зятем тот наречен, Чья стрела, взлетев над землей, Этот перстень пробьет золотой». Все, чей палец большой могуч И мощны широкие плечи, Стали стрелы метать издалече, Стали целиться в солнечный луч, На который был перстень надет. Но мешал им утренний свет, В цель попасть им не удалось. Натянув из ивы лучок, Стал стрелу метать Соплячок, — Прострелил он перстень насквозь! Засияло лицо Нюсаты. «Вот и спор я выиграл пятый!» — Победитель сказал молодой. Хан Сажгай на него с враждой Посмотрел и весьма удивился: На глазах Сопливый двоился! То он юной сверкал красотой, То своим поражал безобразьем, То он падал, маленький, наземь, То во весь исполинский рост Он вставал, поднимаясь до звезд. Хан Сажгай на него смотрит пристально: Где же кривда его, где же истина? То охватывал хана испуг,— По спине его дрожь пробегала, То в себя приходил он вдруг, И, казалось, душа отдыхала. В золотой он бьет барабан, Северян собирает хан, Он в серебряный бубен бьет, Собирает южный народ. С наступленьем светлого часа На столах ставят горы мяса И выносят напитков озера. Пьют неспешно, едят нескоро. Восемь дней пирование длится, Девять дней страна веселится И едва-едва отрезвляется: Хорошо на свадьбе гуляется! Вот и день наступил десятый,— Хан услышал слово Нюсаты: «Может лося берцовая кость Уместиться в малом котле? Чужеземец, хотя бы и гость, На чужой уживется ль земле? Возвращусь я в края родные, К той воде, что испил впервые. Вашу дочь снарядите в путь!» Хан вздыхает, не возражает: Обещания не вернуть! Он царевну в путь снаряжает. Он выводит коня на тропу, Он коня со звездой на лбу Драгоценным седлает седлом. Он сверкающий серебром Разрисованный дарит колчан, Дарит стрелы желтые хан И бухарский лук золотой… Так Нюсата помчался домой Со второй прекрасной женой, С ясноокой Урмай-Гохон. Был доволен Саргал-нойон, И утешил сынок Сэнгэлэна Этой радостью вожделенной.

Как Сопливец-Нюсата стал Абай-Гэсэром

Обладатель двух жен, ни с одной Соплячок не ложился женой. От вечерней поры, когда В серый цвет одеваются листья, До рассветной поры, когда Темнота разрывается лисья, Спал он в юрте, в дальнем углу, В бычьей шкуре, на грубом полу. Озадачены, поражены Две его красивых жены: «Если мы ему не нужны, Для чего нас доводит до слез, Для чего сюда нас привез Этот оборотень-колдун? Врозь проводим каждую ночку, Мы на разных постелях спим. А приятно ли спать в одиночку? Для чего связались мы с ним?» Сумрак падает за крыльцом. Что Нюсату-Сопливца тревожит? Только с матерью и отцом Он в постель своих жен уложит, Как из юрты выходит прочь, Где-то бродит целую ночь. Две красивых его жены Были страшно поражены. «Впрямь ли в юрте он спит в углу? Что ни ночь встает и выходит Он в таежную черную мглу, Где-то бродит он, колобродит: Может быть, во мраке лесном Занимается колдовством? Надо путь его проследить. Как заснет, — привяжем к подолу Шелковистую тонкую нить: Только сумрак спустится к долу, Мы неслышно за ним пойдем»,— Две жены решили вдвоем, Отвергая долю девичью. Серый сумрак сошел с небес, И под грубую шкуру бычью, Чтоб заснуть, Нюсата залез. Две красивых его жены, Притворясь, что на разных постелях В сновидения погружены, Поднялись в непроглядной мгле, Осторожно к его поле Привязали нитку из шелка И опять улеглись тихомолком. А Нюсата-Нюргай огляделся, Встал бесшумно, беззвучно оделся, Вышел в лес под покровом ночным. Две жены его — следом за ним, Не уйдет муженек-хитрец: Нитки шелковой держат конец! Наступила полночи пора. Перед ними — Сумбэр-гора. Смотрят жены, а их супруг Превратился в ястреба вдруг И поднялся, как сумрак сер, На вершину горы Сумбэр. Две красивых его жены Не могли достичь поднебесной Той вершины, той вышины,— Пред скалой остались отвесной И застыли, изумлены Дивным обликом, статью чудесной. Что за свет нисходит с чела? То ли гордая эта скала, То ль из рода людей существо,— Есть и губы и нос у него! Кто бы в тайну его проник? У него — темно-красный лик, И просторна грудь и мощна, И сильна, упруга спина, И могуч затылок саженный. Как лопаты — зубы во рту. Кто поймет его глаз пестроту? Кто постигнет сей облик священный? Голова его — точно снег. То не отпрыск земли — человек, То властитель заоблачных стран, То отец Эсэгэ-Малан! Прилетел к нему ястреб Нюсата, А при нем — белолобый баран: Жертвой стать — его назначенье. У владыки богов Нюсата Стал просить за свое подношенье Для похода — вооруженье И коня для езды и войны. Две красивых его жены Поспешили вернуться назад, По дороге скорбят-говорят: «Наш супруг — волшебник великий, Что пред ним земные владыки? Он могущественный чародей, Самый сильный он из людей! Почему же он мучает нас, Отвергает с нами сближенье, Держит жен своих в небреженье! Мы обмануты хитрецом, Мы отринуты гордецом, Ничего для мужа не значим!» Возвратившись, предстали с плачем Перед старым свекром-отцом. Десять тысяч небесных богов, Властелинов небесных лугов, Запредельных просторов лесных, Услыхали: Нюсата-Нюргай Стал супругом двух женщин земных, И его осудили строго: «Средний сын могучего бога, Славный отпрыск небесных царей, Взял он в жены земных дочерей. Стал добычей праха и скверны, Ибо грех совершил беспримерный!» Так сказав, небожители ввысь К прародителю поднялись, В горний край Эсэгэ-Малана. А Нюсата, чья мощь несказанна, На вершину горы Сумбэр Белолобого поднял барана, Чтобы в жертву его принести Всем пятидесяти пяти Небожителям — белым бурханам. Пред самим Эсэгэ-Маланом, Пред верховным небесным главой, Он предстал с молитвой живой: «Ты опора моя и охрана»,— И принес ему в жертву барана. И достиг всех небесных долин, Всех нагорий и побережий Запах мяса бараньего свежий. Эсэгэ-Малан, властелин Девяти небесных держав, Запах мяса почуяв, узнав, Вопросил: «Кто моленье вознес, Кто нам жертву-даренье принес?» С высочайшей небесной тверди Оглядел он земной предел, На вершину горы посмотрел И Нюсаты увидел усердье. Красный сын, средний сын Хан-Хурмаса, В дар принес ему свежее мясо И вымаливал за приношенье Для похода — вооруженье, Скакуна для быстрой езды, Для войны и для дел державных Тридцать три воителя славных, Триста опытных ратных вождей: Всех богов, что его заставили, Бросив небо, спасать людей, Что на землю его отправили,— Умолял, воззвав к доброте, Богатырь Бухэ-Бэлигтэ. Собрались в назначенный час Эсэгэ-Малан, Хан-Хурмас, Многознающие бурханы, Чьи владенья — небесные страны, Собрались поднебесные боги,— Были солнца над ними чертоги, А под ними был звездный свет. Стали мудрый держать совет. Порешили: Бухэ-Бэлигтэ, Что на землю сошел с небосвода Ради блага людского рода, Чтобы землю спасти от беды, Пусть получит коня для езды И оружие — для похода. Для войны и для дел державных — Тридцать три воителя славных, Триста ратных вождей — для побед. В час, когда моленье-обет Возносил их отпрыск-потомок, На горе Сумбэр средь потемок Приношенье жертвы свершал,— Ветерок задышал-прибежал, С небосвода спустился конь, На лету высекая огонь. Этот конь был гнедым Бэльгэном. Обладал он мощью костей И хребтом тридцатисаженным. Хвост его был в тридцать локтей, Были уши его в три аршина, Содрогалась под ним вершина, И была у гнедого красива В три воза шириною грива. Счастлив был Нюсата, что снова Увидал своего скакуна! Он за повод поймал гнедого, Он в серебряные стремена, Вспомнив прежние времена, Ловко вдел могучие ноги, Сел в седло, что сработали боги Из якутского серебра. Богатырства настала пора! Был Бэльгэн несравненным конем: Он взлетел на простор небесный — Удержался всадник на нем. Он в земные низринулся бездны — Удержался всадник на нем. Слышит всадник вопрос от коня: «Ты какой обладаешь силой, Что решил вскочить на меня?» Молвил всадник: «Запомни, гнедой, Обладаю силой такой: Если б вдруг оказалась ручка У великой тверди земной, Я бы ручку эту рванул, Я бы землю перевернул! А теперь скажи мне слова, Ты, исполненный хвастовства: У тебя-то мощь какова?» «Я умею бежать так скоро, Что, пока три горсточки сора Средь земного простора горят, Я легко — туда и обратно — Вкруг земли пробегу троекратно», Седоку ответил гнедой. «Если так, мы должны с тобой, Мой гнедой скакун, подружиться!» Так сказав, ездок удалой На гнедом помчался домой. А гнедой Бэльгэн, словно птица, Между небом летел и землей,— То ли соколом, то ли беркутом, Мимо туч, по камням низвергнутым. Сотрясается твердь земная, Небеса трепещут просторные, Рассыпаются горы черные,— Только пыль чернеет густая. Красных гор не стихают обвалы,— Только прах взметается алый. Видит всадник: победно скача Горной чащей лесной, горным лугом, Приближаются друг за другом Славных тридцать и три силача, Приближаются, говорят: «Ты — великий Абай-Гэсэр, Наш хозяин и старший брат!» Вверх посмотрят они — засмеются, Вниз посмотрят — прольют слезу. Небеса без них остаются, Их земля поджидает внизу! Так Нюсата, средь мрака ночного, Получил на горе Сумбэр Для величия — имя Гэсэр, Для езды — скакуна гнедого, Для гнедого коня — снаряженье, Для сражения — вооруженье, Для войны и для дел державных — Тридцать три воителя славных, Принял истинный облик свой. Богатырь поскакал домой, Возвратился он в край родной, В тот, чья почва благословенна И светла, благодатна река. Увидал он отца Сэнгэлэна, И стояли вокруг старика Триста опытных знатных вождей И три тысячи ратных людей. Сэнгэлэн восхищен, изумлен, Говорит он: «Саргал-нойон Приглашает на пир гостей В свой серебряный, белый дворец, — Тучных режет быков и овец». Ставят мясо — кряжи нагорные, Ставят вина — воды озерные. Бьет Саргал в золотой барабан, Созывает на пир северян, Он в серебряный бубен бьет, Созывает южный народ. Восемь дней пирование длится, Девять дней страна веселится И сама себе удивляется, На десятый день — отрезвляется! Молодого Гэсэра ханом, По обычаю, нарекли: Да земным он послужит странам, Да защитою станет земли! А у хана для дел державных — Тридцать три воителя славных, Триста опытных, знатных вождей И три тысячи ратных людей!

Всадник на кроваво-рыжем коне

Вот однажды, когда в тумане Просыпалась земная ширь, В золотящейся утренней рани Встал Гэсэр, сказал богатырь: «Мне баранье мясо и бычье Опротивело, не по нраву. Я хочу таежной добычи, На Алтае начнем облаву». На Бэльгэне Гэсэр поскакал По великим просторам Алтая, То мелькая средь голых скал, То в лесные чащобы вступая. Без ночевки-дневки три дня И три ночи он гнал коня. Но с кургана ли, с горной ли вышки, Даже из носу черной мышки Он и капельки крови не пролил, Кто же эти края обездолил? «Думал я, что алтайские горы, Что великие эти просторы Изобильны зверями с клыками, Что я встречу сохатых с рогами, Оказалось, — ни робкого зверя И ни хищного нет и в помине!» — Так сказал он, глазам не веря И ругаясь в таежной долине. Он взобрался на горный отрог, Удержаться от крика не мог: Там, где дол цветами разубран, Он увидел красавца изюбра! Глухоманью, в безмолвии диком За изюбром помчался он с гиком, Но заметил: наперерез, Там, где гуще листвы навес, Скачет всадник в булатной броне На кроваво-рыжем коне. Красным солнцем лик обожгло, Рдеет киноварью седло, Косы черные — в целую сажень. Сразу видно: всадник отважен! На Гэсэра не глядя, стрелок Из колчана стрелу извлек, И, прицелясь, метнул ее Из бухарского лука богатого, И пронзил изюбра рогатого. Повезло удалому стрелку! Он добычу схватил на скаку И, Гэсэра не замечая, Ускакал по лесной стороне На кроваво-рыжем коне. Рассердился Гэсэр, и слез Он с гнедого и сдвинул брови: «Эта наглость и дерзость мне внове. Мне он выскочил наперерез И, добычу мою отняв, Ускакал от меня стремглав! Разве женщина я, чтоб и впредь Оскорбленья такие терпеть?» Так воскликнул, и в грозный пляс Он пустился, гневом объятый. Он зубами скрипел, разозлясь,— Были зубы его как лопаты! На гнедого он сел опять, Поскакал, но не мог догнать Неизвестного верхового На кроваво-рыжем коне, И не слышал на крик никакого Он ответа в лесной тишине, Хоть кричал он криком то властным, То пронзительным, то громогласным Догони такого, поймай! Взял он в рот красный камень задай, Искрошил сорока зубами, Бросил крошево на небосвод И развеял за облаками. И разверзлось сто непогод, И жара упала такая, Что замолкла река, высыхая, Закипел лошадиный навоз. «Экий сильный нагрянул мороз! Я замерзну в чужой стороне!» — Крикнул всадник на рыжем коне. А потом поплотней натянул Малахай из лисьего меха, И, привстав на коне, запахнул Он доху из волчьего меха, И умчался за перевал,— Белый иней его покрывал. Тут-то понял Гэсэр, что жара Не страшна незнакомому мужу, И он вызвал ужасную стужу,— Холодов настала пора. Налетела такая пурга, Что ломались бычьи рога, У лисиц отрывались хвосты, Каменели под снегом кусты. «Ах, какое жаркое лето! — Крикнул всадник, который скакал На коне кровавого цвета.— Задыхаюсь от зноя в меху!» Сбросил шапку, скинул доху И надел из шелка рубашку, Да притом еще нараспашку,— Мол, пылает земля горячо! Палку-жердочку из сандала, Ту, что чарами обладала, На свое поставил плечо, Поскакал, да при этом еще Расстегнул на скаку воротник,— Мол, к жаре такой не привык! Не успели три горсточки сора Средь земного сгореть простора — Вкруг земли молодой, необъятной Проскакал Гэсэр троекратно. Не успели сгореть в этом мире Сора-мусора горстки четыре Обозленный Абай-Гэсэр Быстро круг проделал четвертый Вкруг земли, широко простертой, А догнать верхового не мог. Он от ярости изнемог, По бедру ударил Бэльгэна. Вздрогнул конь и взвился мгновенно Между небом и юной землей. Поскакал Гэсэр удалой Там, где южные дебри-чащобы, Там, где северные сугробы, По вершинам гор белоглавым, По степным сгорающим травам, По верхушкам скрипучих дерев, По опушкам дремучих боров. Вот раскинулось Желтое море — Он примчался к бурливой волне, Вдруг низринулся в Желтое море Ловкий всадник на рыжем коне И сокрылся в его глубине, Лишь клубилась желтая пена. Как тут быть? И Гэсэр торопливо Соскочил с коня, и Бэльгэна Он к боярышнику привязал, Что у моря темнел сиротливо. Он к луке седла привязал Богатырское вооруженье, Он приподнял морское теченье, Подперев его черным копьем, Рукава засучил потом, Две полы заткнул за кушак, И вошел он в Желтое море, Опустился на дно смельчак. Оказалось: в морском просторе, Как на суше, есть горы и долы, Буйной зелени гомон веселый,— Светом солнечным осиянно Государство Уса-Лусана! А дворец подводного хана Достигал поднебесья морского, Северян озаряла стена, Что была из злата литого, А кочевий южных страна Освещалась южной стеною,— Серебра ее белизною. Вот Гэсэр подошел поближе. Пред глазами кроваво-рыжий Конь мелькнул, а всадник-наглец Спрыгнул наземь, вбежал во дворец. Но пустил Гэсэр-чародей Десять чар по ладони своей, Он по пальцам своим пустил Двадцать мудрых волшебных сил, Словно войлок, он завернул Землю хана Лусана с окраин, Хан и глазом еще не моргнул, А Гэсэр широко шагнул И во двор вступил как хозяин. Возле коновязи, чье пестро Разукрашено серебро, Конь стоял, привязанный к ней Крепким поводом, шелковым, алым,— Этот конь был крови красней, Он косился глазом усталым. Ни соринки не оставляя, Через белый мрамор Хангая, Славный воин перешагнул, Он жемчужную дверь толкнул И вошел величаво, сурово Во дворец властелина морского. Из-за двух завес-покрывал Двух людей разговор услыхал. Приоткрыл он полог слегка: За столом сидел человек С бородою белой как снег. Укоряла того старика, То сердясь, то горько рыдая, Смуглоликая дочь молодая: Оказался девушкой всадник, Что скакал на рыжем коне По алтайской лесной стороне! Говорила: «Родившись на свет, Я ни разу, с младенческих лет, Не знавала, что значит испуг, А теперь испугалась я вдруг. То не вы ли, день изо дня, Мой отец, убеждали меня: Нет на свете коня такого, Чтоб догнал моего коня, Нет ни пешего, ни верхового На надводной тверди земной, Что сравнялся бы силой со мной?! Видно, речь-то была пустая! Я охотилась в чащах Алтая, Убивала сильных зверей, И щадила тех, кто слабей, И увидела удальца. Он, хотя некрасив с лица, Был могуч, и статен, и строен. Если сзади посмотришь — воин Возвышается, как утес, А посмотришь на рот и нос — В этом всаднике молодом Различишь человека с трудом. Чтоб в горах испытать его мощь, Я три дня из чащоб и рощ Всех зверей от него гнала, Даже из носу мышки черной Кровь пролить ему не дала. Удивлялся охотник упорный: „То великих небес колдовство Или матерь-земля никого Мне не хочет отдать — ни сохатых, Ни лисиц, ни медведей косматых?“ Он от злости был сам не свой. Так скакали мы целые сутки И внезапно в тайге вековой, В самом пестром ее промежутке, Там, где дол цветами разубран,— Показались рога изюбра. Не успел прискакать стрелок — Я изюбра стрелой пронзила, Он стрелы еще не извлек — На коня я добычу взвалила. Властной силою колдовской Вызвал всадник неслыханный зной, А меня он догнать не мог. Он заклятие произнес — Он неслыханный вызвал мороз, А меня он поймать не мог. Но уже его конь гнедой, Четырех не жалея ног, За моею дышал спиной,— Я спаслась от него едва, Я с трудом прискакала домой!» Услыхав такие слова, Удивился владыка морской, И Зерцало Судеб он взял, Посмотрел в него и сказал: «На великой тверди надводной, Твердо знаю, до этого дня Не имелось такого коня, Чтоб сравнялся с твоим конем Цвета крови и багреца. На великой тверди надводной Не имелось еще храбреца, Чья с твоей сравнялась бы сила. Но иная пора наступила,— На великой тверди надводной Появился Бухэ-Бэлигтэ, Хан-Хурмаса сын благородный! Вспоминается старина — Стародавние времена. Был устроен большой тайлаган. Властелин Эсэге-Малан И хозяин Хангая Баян Там подарками тороватыми Обменялись и стали сватами. И на празднестве том счастливом Вслед за ними я и Хурмас Обменялись ножом и огнивом, Сочетали детей в добрый час. У кого широкие плечи, Тот добудет себе одеянье, У кого правдивые речи, Тот добудет себе пропитанье. Храбрецам не к лицу обман, Мы сильны благими поступками. Как закончился тайлаган, Обменялись мы — с ханом хан — Серебром покрытыми трубками, Да и выкурили с Хурмасом, Да одним насытились мясом,— С одного его съели вертела: Сердце сердце верное встретило. С колыбели мальчик — мужчина, С детских лет девчонка — жена. Ты с Бухэ-Бэлигтэ воедино Сочеталась в те времена: Так советовал сделать Заян — Созидатель жизни земной. Родилась ты с такою судьбою — Стать Бухэ-Бэлигтэ женой. Это он скакал за тобою, Это он спустился с высот, Чтоб над всеми воссесть владыками, Чтоб спасти человеческий род Светлой мыслью, делами великими От болезней, печалей, невзгод. Твой скакун бежал, несомненно, От его гнедого Бэльгэна, Наверху, на земных дорогах, Из созданий четвероногих — Из бегущих, — нет никого, Чтоб догнал коня твоего, Не найти на земле средь двуногих Силача, чтобы мог превозмочь, Победить, превзойти мою дочь: Так я думал, пока Хан-Хурмаса Средний сын с небес не сошел! Не забуду я состязаний На торжественном тайлагане: Всех коней Бэльгэн обошел, А Бухэ-Бэлигтэ силой длани Всех мужей-борцов поборол, Богатырское званье обрел. Это с ним, с женихом своим, суженым, Повстречалась ты, молодая, По просторам Алтая скача, Бегом-топотом конским разбуженным. День желанный благословен!» Так царевне Алма-Мэргэн Говорил властитель морской. Но утратила мир и покой Та воинственная царевна И отцу говорила гневно: «Я впервые слышу от вас, Что невеста я и жена. Иль узнали вы только сейчас, Что я девушкой рождена? Я на горку пойду в день мой горький, И веревку найду я на горке, На веревке повешусь пестрой, На утес поднимусь я острый, И с утеса я брошусь в море, Утоплю с собой свое горе, Будет срок моей жизни недолог!» Побежала царевна с плачем, Распахнула тяжелый полог,— И обжег ее взглядом горячим Крепкостанный Абай-Гэсэр. Убежать пыталась далече, От земли отрываясь, она, — Но схватил царевну за плечи Тот, чья мощь велика и грозна. Убежать от Гэсэра хотела. К небесам взвиваясь, она — Удержал ее девичье тело Тот, кто славен на все времена. И когда поутихла немного Та царевна, та недотрога, Богатырь ей сказал слова: «Ты свой долг исполни сперва. Из далекой страны человека Пригласи ты к себе домой, Ты с далекой реки человека Напои прозрачной водой». Так царевну Гэсэр заставил Возвратиться назад во дворец, Он шаги вслед за ней направил, А навстречу им — хан-отец, Сам Уса-Лусан седоглавый С белой-белою бородой. Властелину морской державы Поклонился Гэсэр молодой, Поздоровался с ним по-хански, Поприветствовал по-хатански. Оказал ему старец честь, Встретил радостно-величаво: Предлагает Гэсэру воссесть На почетное место справа. А царевна Алма-Мэргэн Накрывает стол золотой, Чтобы старый и молодой Ели яства, пили напитки, Накрывает серебряный стол, Ставит пищу-вино в избытке. Хан Лусан и Гэсэр вдвоем Разговор повели о былом,— И о том, что записано в книгах, И о том, что узнали изустно. Говорили они так искусно, Так умно и проникновенно, Что на темной воде морской Заиграла белая пена, А на камне взошла трава: Созидали жизнь их слова! Посветлела Алма-Мэргэн, Угощала гостя на славу: Ей Гэсэр пришелся по нраву. Хан-Лусан, властелин океанский, Прозорливым разумом светел, Приголубил Гэсэра по-хански, По-хатански его приветил.

Еда забвения

Вот Гэсэр и властитель морской, Руку левую с левой рукой Сочетав, дали клятву друг другу, Руку правую с правой рукой Сочетав, дали клятву друг другу,— И Гэсэр получил супругу. Постелили постели-ковры, Чтобы две головы с той поры Сопряглись-слились воедино, И Лусан обнял зятя, как сына, Восемь дней пировали сваты, Девять дней продолжалось веселье, Вот и день забелел десятый, И с трудом наступило похмелье. Обращается к тестю Гэсэр: «Чужеземец тоскует вдали От родимой своей земли. Вспоминает охотник-скиталец Всех родных, что дома остались. Сироте-жеребеночку снится Молодая мать-кобылица. Даже гостю дома богатого На чужой не живется земле, И берцовая кость сохатого Не уместится в малом котле. Мне пора на простор земной: Я задумал вернуться домой». Недовольная речью мужа, Огорчилась Алма-Мэргэн, Огорченья не обнаружа, Притворилась Алма-Мэргэн, Что довольна она, весела, И супругу преподнесла Колдовскую еду забвенья. Он отведал ее и забыл,— Все забыл он с того мгновенья: Как пришел сюда, кем он был! Он от левой не мог руку правую Отличить, одурманен отравою, А глаза его из-за дурмана То безумно глядели, то пьяно. Год прошел, настала весна, Родила ему дочку жена. Так три года он жил у Лусана, Лошадей его рыжий пастух. А живот его вздулся и вспух. Он забыл о земле, на которой Он родился в назначенный срок, Он забыл о реке, из которой Сделал первый когда-то глоток. Дни сменялись и ночи множились, Небожители растревожились: «Где Гэсэр с быстроногим конем? Почему на просторе земном Нам Гэсэра не слышно дыханье. Нам не слышно коня его ржанье? Неужели пропал он, исчез?» И тогда пятьдесят и пять Властелинов закатных небес Порешили на землю послать Трех Гэсэровых умных сестер: Пусть обыщут земной простор! Три сестры по дорогам земли По холодным следам пошли, По горячим следам пошли, Трижды землю кругом обошли, Обошли ее четырехкратно, А Гэсэра нигде не нашли. Две сестры вернулись обратно, На сияющий небосклон, Но сказала Эржэн-Гохон: «Может, брата с его скакуном Отыщу я на дне морском? Может, брата со дна я достану? Я отправлюсь к хану Лусану!» В путь пустилась Эржэн-Гохон То степной, то лесной тропой. Вот и Желтого моря прибой, Перед нею — копье Гэсэра, И вонзилось оно в песок, Подпирает морской поток, Будто этот поток — потолок. Больно стало сестрице до слез! Сиротливо боярышник рос, Был к нему привязан гнедой, Отощавший, слабый, худой. Он от голода изнемог, На груди его вырос мох, Разрослась на спине ракита, Были выпасть уже готовы Все четыре его копыта И все сорок белых зубов. Он уже умереть был готов! До того он сделался тонок, Будто снова Бэльгэн — жеребенок, Будто сделался вновь лончаком, Будто остовом стал Бэльгэн!.. Чтоб царица Алма-Мэргэн, Обладавшая колдовством, Небожительницу не узнала, Порешила Гэсэра сестрица В лебедь белую превратиться. Два крыла она распластала, Погрузилась в Желтое море, Увидала: на косогоре, На траве сидит ее брат, Он пасет коней-жеребят, Тьма в его блуждающем взоре. Он отравою напоен, Одурманен и опьянен… Облик истинный свой приняв, Села рядом Эржэн-Гохон,— На нее Гэсэр и не взглянет, Он невнятно поет-шаманит. Чтоб вернуть ему разум здравый, Ударять его стала сестра То по левой щеке, то по правой. Началась у Гэсэра зевота, Началась у Гэсэра блевота, Изо рта Гэсэра тогда Потекла забвенья еда. А сестра, в чащобе густой Духовитых листьев нарвав, Из десятка целебных трав Для него сотворила настой, Напоила Гэсэра водой Девяти таежных ручьев,— Стал он снова разумен, здоров. И сказала Гэсэру сестра: «Нам на землю вернуться пора. Я — сначала, а ты — за мной». Белой лебедью стала снова, Воспарила к тверди земной. А Гэсэр пошел, и большого Подстрелил он лося рогатого, И берцовую кость сохатого Он сварил в лесной тишине. Ничего не сказав жене, Кликнул дочку двухгодовалую, Приласкал он девочку малую, Приказал ей: «К деду пойди, О порог споткнись, упади И заплачь, и деду-царю Ты отдай берцовую кость,— Сделай так, как я говорю». Внучка малая к деду седому, К величавому царскому дому Побежала, как ветерок, Спотыкнулась она о порог И заплакала, — горе стряслося! Перед дедом держит в руке Кость берцовую крупного лося. Дед погладил ее по щеке: «Что ты плачешь, дитя чужеземное, От отчизны своей вдалеке? Чужеземец — хоть милый он гость На чужой уживется ль земле? Может лося берцовая кость Уместиться в малом котле? Сироте-жеребеночку снится Молодая мать-кобылица, Человек тоскует вдали От своей родимой земли, И влекут его думы живые В отчий дом, что отселе далек, К той реке, из которой впервые Он когда-то сделал глоток!» Понял старый властитель морской, Что Гэсэр должен ехать домой, Что разлука теперь неизбежна. Внучку малую обнял он нежно, Кликнул дочку и отдал ей Половину овец и коней, Половину имущества-золота, И Гэсэра вместе с женой, Вместе с внучкою озорной,— Да пребудет их счастье молодо! — Он с почетом отправил домой. Как поднялся Гэсэр на сушу, Обожгло ему болью всю душу: У боярышника гнедой Изнемог, — ослабелый, худой, На едва обтянутый кожей Неподвижный остов похожий. Снять бы надо с гнедого седло, Да оно к потнику приросло, Снять потник тяжелее вдвойне: Он прирос, он прилип к спине! Боль Гэсэра стала больнее. Он погладил Бэльгэна по шее, Будто конь — жеребеночек малый Или слабый лончак годовалый, И, в слезах, он к гриве приник Сотоварища боевого. Осторожно с коня гнедого Снял Гэсэр седло и потник, Грудь очистил от мха густого, Напоил скакуна водой, Накормил травой духовитой,— И поправился конь знаменитый, Мощь и крепость обрел гнедой! Стал выдергивать воин свое Подпиравшее море копье, Но оно укрепилось в песке, И птенцов своих на древке Начала уж высиживать птица,— Здесь понравилось ей гнездиться! Но Гэсэр ее снял с копья — Улетела птичья семья. Ухватился Гэсэр за древко, И копья острие легко Воин вытащил из песка. Сел в седло, сжал коню бока, И окрепший, сильный Бэльгэн Поскакал в долину Морэн, К побережью вечного моря. Так Гэсэр с царевной-женой, Вместе с дочкою озорной, Возвратился в свой край родной, Возвратился не ведая горя.

Три дворца в долине Хатан

Счастлив был Сэнгэлэн, и Саргал Седовласый возликовал. Слезы радости льются из глаз. Приглашают троих в добрый час,— Да войдет в их дом дорогая Третья ханша, царевна морская! В золотой они бьют барабан, Собирают-зовут северян, И серебряный бубен зовет Собирает южный народ. Возвышаются горы мяса, Разливаются реки вина, И пирует на свадьбе страна, И дрожит вся тайга от пляса. Сэнгэлэн и Саргал седой Сочетали племянника-сына С третьей ханшей, с царевной морской, — Да сольются они воедино! Только масло в огонь подлила Третья ханша Алма-Мэргэн, Меж подставками для котла Вырос красный ствол золотой. Сэнгэлэн и Саргал седой Угощали невестку и сына. Восемь дней пировала долина, Девять дней продолжалось веселье, На десятый настало похмелье. В путь пустился пирующий люд, Возглашая благопожеланье. Северяне на север идут И на юг уходят южане. Стали жить-поживать без забот. Вот могучий Гэсэр зовет Триста славных своих воевод, Тридцать трех силачей-храбрецов И три тысячи ратных бойцов: Крови нет, если их проколоть, Прострелить, — бессмертна их плоть! Эти люди Гэсэру верны, Им живые в бою не страшны: Словно волки, они упорны И тверды, словно камень горный. К тридцати и трем храбрецам И к трем тысячам ратным бойцам, И к тремстам вожакам суровым Обратился Абай-Гэсэр С задушевным, радостным словом: «Я хочу в долине Хатан, Там, где вечный шумит океан, Три воздвигнуть прекрасных дворца, Чтобы радовали сердца, Чтоб они достигали небес». За Гэсэром отправились в лес Тридцать три силача-храбреца, Триста грозных знатных вождей И три тысячи ратных людей. Где тайга свободно росла, Там, дерев нарубив без числа, Обстругали крепкие бревна И пригнали друг к другу любовно. Не жалели ни сил, ни труда, — Возвели три дворца, три гнезда, Упиравшиеся в небосвод,— Да сверкают из рода в род. Им подобных не ведали раньше: По чертогу-дворцу — каждой ханше! Показаться могло: с небосклона На земное твердое лоно Три сияющих капли скатились И чертогами засветились! Были стены покрыты наружные Серебром, и казалось, что вьюжные Ослепляют снега белизной, Было золото стен их внутренних Ярче зорь златоцветных утренних, Споря блеском с ханской казной. Было нижних семь тысяч окон, И семь тысяч вечных планет Им дарили вечерний свет, Было множество верхних окон, Что сияли, свеченье вобрав Девяти небесных держав. Серебро облекло-покрыло Балки, пол, потолок, стропила. Люди радовались, построив Девяносто без двух покоев И навесив восемь дверей, Что казались зеркал светлей. А была еще дверь наружная, Дверь хангайская, дверь жемчужная, А порог — белый мрамор Хангая, И, серебряная, витая, Красовалась ручка дверная. Доски каждым светились ребром, И косяк был покрыт серебром, И крыльцу дано серебриться, И ступени все — в серебре: С жеребятами кобылица Здесь могли бы взапуски бегать, Здесь могли бы играть на заре! Для супруги Тумэн-Жаргалан Был в верховье долины Хатан Драгоценный дворец возведен. Для супруги Урмай-Гохон Был в средине долины Хатан Драгоценный дворец возведен Для супруги Алма-Мэргэн Был в низовье долины Хатан, Обладающий крепостью стен, Драгоценный дворец построен. Так небесный властитель и воин, Сын Хурмаса Бухэ-Бэлигтэ, На великую землю сошел, Чтоб ее избавить от зол. Он сперва был Сопливцем-Нюсатой, Он скакал по урочищам диким, Но, умом и отвагой богатый, Был он назван Гэсэром Великим. Чтоб тринадцать ханов возглавить, Он спустился на землю с небес, Чтоб людей от страданий избавить, Он спустился на землю с небес. Он спустился на землю с неба, Чтоб народ не ведал невзгод. Он спустился на землю с неба, Чтоб спасти человеческий род, Чтоб узнала людская семья Праздник жизни, свет бытия! Хороши его земли-становища, Три жены у него, три сокровища! «Кто красивей: Тумэн-Жаргалан Иль рассвет, что горит сквозь туман? Кто светлее: Урмай-Гохон Или утренний небосклон? Что заре мы найдем взамен? Но прелестней Алма-Мэргэн!» Так без горя пел-напевал, Так у моря жил-поживал В трех дворцах Гэсэр величавый, — Подчинялись ему три державы. Перевод Семёна Липкина.

ВЕТВЬ ТРЕТЬЯ

О БОРЬБЕ ГЭСЭРА С ДЬЯВОЛОМ АРХАНОМ

Девять ветвей у священного дерева, Каждая ветвь листвою повита. Девять сказаний древних, В каждом сказаньи — битва. В бобра, Что драгоценнее всех зверей, Почему не пустить стрелу? Великому роду богатырей Почему не воздать хвалу? Когда Хан Хурмас, божественный властелин Пятидесяти пяти западных небесных долин, Атая-Улана, божественного властелина Сорока четырех небесных долин, В ожесточеннейшей схватке победил. Когда Победитель Хан Хурмас Побежденному Атай-Улану голову отрубил, Когда Хан Хурмас Отрубленную черно-круглую голову ногой пнул, Когда Хан Хурмас Волосато-круглую голову вниз столкнул, Большая круглая голова закрутилась. Между небом и землей остановилась. Вверх возвратиться — так сил уж нет, Вниз опуститься — желанья нет. Словно на веревке с неба спускается, Словно на подпорке над землей поднимается. Превратилась она меж звездных сфер В черного дьявола Архан-Шудхэр. То медленно вращается, То метеором несется, Намеревается проглотить и луну и солнце. Черным вороном каркает, Черным злословием харкает, Светлое небо руганью загрязняет, Чистое небо проклятьями засоряет. Ясное небо туманом дымится, Земля под небом пылью клубится. А люди на земле В это время благоденствуют, Бесчисленные племена на земле В это время блаженствуют. Из месяца в месяц, из года в год Становится многочисленнее земной народ. Из сопливого жидкого семени Возникают племя за племенем. Из мальчишек вырастают мужчины, Из девчонок вырастают красавицы. У мужчин у всех — могучие спины, Все красавицы — улыбаются. Все красавицы — чернооки, Аргамаки все — быстроноги. А охотники все — обучены, А народы все — благополучны. При виде этого У черного дьявола Архана, Происшедшего из Атай-Улана Лохматой большой головы, Злые замыслы Подобно туману подплыли. Серые замыслы Как в котле забурлили, Чудовищные замыслы Клубиться стали, Отвратительные замыслы Заклокотали. Волосы его поднялись дыбом, Челюсти его сжались с дымом, Зубы его скрежещут, Ноздри его трепещут. Высокое просторное небо До краев содрогается, Низкая просторная земля До глубин сотрясается. Обуян нестерпимой местью, Черный дьявол по небу мечется. То на месте кружится, то несется, Намеревается проглотить и луну и солнце. Просторную добрую землю Улгэн Хочет он захватить в безвозвратный плен. Племена, населяющие землю Улгэн, Хочет он превратить в пыль и тлен. Из широкого рта Изрыгает он красное пламя, Из широких ноздрей Выдувает он черный ветер. Навис он над мирными племенами, Подобно неотвратимой смерти. По небу черный туман расплывается, По земле желтый туман расстилается. В это самое время, О котором идет у нас речь, В это самое время, О котором рассказу нашему течь, Части Атай-Улана, мечом раздробленные, Куски Атай-Улана, по земле разбросанные, Валяются, гниют, высыхают, Черное зловоние порождают. Распространяются от них гниль и плесень, Расползаются от них все болезни. Возникшие из них дьяволы, Черти, колдуны и всякая нечисть Быть бы сильными, а не слабыми, Собираются они вместе. Раньше раннего, Позже позднего Произносят они Клятву грязную. На всех земных людей Наводить болезни и мор, На все земные края Напускать нищету и разор, Напускать холод, голод и тьму, Напускать язву, оспу, чуму, Напускать распри, слезы и кровь, Чтоб забыли люди жалость, любовь… Узнав об этом, Главный дьявол Архан-Шудхэр Сильнее завертелся меж звездных сфер. Он обрадовался, возвеселился, Закуражился, загордился. Белые зубы скалит, Глазными белками сверкает. Силы у него прибавляется, Коварство у него умножается. Прежде чем солнце и луну проглотить, Прежде чем землю Улгэн испепелить, Прежде чем народ на земле истребить, Он высокое небо раскачивает, Он широкую землю растрясывает, Он глубокое море разволновывает, Он Сумбэр-гору потрясает, Жадный ветер на волю выпускает. Сквозняками мир продувает, Ядовитым туманом глушит, Едкой пылью сушит и душит. Напустивши пыли, ветров и тумана, Дьявол Архан-Шудхэр, Происшедший из головы Атай-Улана, Из головы лохматой, черной, большой, Стал гоняться за солнцем и за луной. Три дня и три ночи он их преследует, Три дня и три ночи он за ними гоняется, Но проглотить их — не получается. Все усилия его бесполезны: Ни луна, ни солнце в глотку не лезут. Измучился дьявол — хоть вешайся, Разозлился дьявол — до бешенства. Сердито надул он щеки, Брови его — как щетки. Тогда обратился он, бывший их господин, К властелинам сорока четырех восточных долин. Чтобы тэнгэрины его увидели, На небесную встал он кромку. — Помогите! — кричит им издали,— Пособите, — кричит им громко,— Язык мой ноет, Гортань моя сохнет, Глаза ослабли, Силы иссякли. Вы внутренности мои соберите, Части тела моего воссоедините, Пусть приму я тот, Мой прежний вид, Как трава растет, Как камыш стоит. Я на мир тогда Огонь напущу, За годы стыда, За позор отомщу. На просторах земли Хонин-Хото Я устрою тогда великий потоп, С Ханом Хурмасом схвачусь опять, Как веревку его скручу, Западных небожителей пятьдесят пять Вдрызг растопчу. Только внутренности мои соберите, Части тела моего воссоедините. Пусть приму я тот, Мой прежний вид, Как трава растет, Как камыш стоит. Сорок четыре восточных небожителя Голос бывшего Атай-Улана услышали, Издалека они его увидели, Из жилищ наружу все вышли. Собрались они быстро в кучу, Началась между ними буча. Всю черноту-клевету собрав, Они ругаются, Всю серость-мерзость собрав, Они толкутся, Между собой они тягаются, Между собой они дерутся. Наконец Агсаргалдай,— Главный черный батор, Широтой груди своей хвастаясь, Толщиной костей своих бахвалясь, Начинает деловой разговор. — Послушайте, — говорит,— Что я скажу сейчас. Нас, восточных небожителей, Обидел западный небожитель Хан Хурмас. Нашего славного Атай-Улана В ожесточеннейшей схватке он победил. Тело нашего славного Атай-Улана На семь частей он мечом разделил, Разбросал он эти части по земле, где тайга, В одном месте шея валяется, в другом нога. А отрубленную черно-круглую голову Ногой он пнул. Волосато-круглую голову Вниз столкнул. Большая круглая голова закрутилась, Между небом и землей остановилась. Вверх возвратиться — так сил уж нет, Вниз опуститься — желанья нет. Словно на веревке с неба спускается, Словно на подпорке над землей поднимается. Превратилась она меж звездных сфер В черного дьявола Архан-Шудхэр. Во все стороны дьявол мечется и бросается, Солнце и луну проглотить старается. Но усилия его бесполезны, Луна и солнце в глотку не лезут. В это время Части Атай-Улана, мечом раздробленные, В это время Куски Атай-Улана, по земле разбросанные, Валяются, гниют, высыхают, Черное зловоние порождают. Распространяются от них гниль и плесень, Расползаются от них все болезни. Богатая жизнь людей стала бедной, Жирная жизнь людей стала скудной. За что ни схватятся люди — вредно, За что ни возьмутся люди — скучно. Болезни, о которых никто не знал, Людей косят. Болезни, о которых никто не слыхал, Стада косят. Люди плачут и голосят. Людей, которые счастья достойны, Разоряют бедствия, войны. Люди мучаются, люди мрут, В горе-горьком они убиваются, Слезы людские Рекой-Ангарой текут, Слезы людские Леной-рекой разливаются. Услышав об этом бедствии, Западные небожители решили действовать. Чтобы все обсудить заранее, Собрались они на собрание. Собранье надзвездное, мудрое, Собранье надлунное, утреннее, Все до тонкости обсудило И твердейше постановило: «Хана Хурмаса, небожителя и властелина, Среднего, Красного сына, Бухэ-Бэлигтэ батора, Согласно добровольному уговору, На низменную землю спустить. В краю, где темно и глухо, В семье старика со старухой, Людей безвредных, Живущих бедно, Их сыном его родить». Как собранью тому хотелось, Так оно все и сделалось. На краю земли, средь болот и гор Народился Бухэ-Бэлигтэ батор. Вырос он в краю убогом и сером, А называться он стал Гэсэром. Вырос он, лисицами не обнюханный, Вырос он, быками не боданный. Землю, где живут старик со старухой, Считает он теперь своей родиной. Хочет он, решительно действуя, Избавить народ от бедствия. Сорока четырем восточным небожителям Под одним солнцем с ним не жить нам. Могуществом большого пальца Предстоит с ним тягаться. Силой плеча помериться, В мощи спины увериться. Жечь его нашим красным огнем, Чтобы больше нам не слышать о нем. Кончилось время бояться, Настала пора сражаться. Черный дьявол Шудхэр-Архан Обратился за помощью к нам: — Все усилия мы приложим И ему сообща поможем. Тело доблестного Атай-Улана, Что страдает, местью томим, Соберем мы, обшарив все страны, И в единое соединим. Придадим ему прежний вид, Пусть опять зубами скрипит. На могучие ноги поставим, Новой силы ему прибавим, Чтоб из дьявола черного, лешего, Хана Хурмаса не победившего, Стал он вдвое сильнее прежнего, Стал он втрое сильнее бывшего. Берегись тогда, Хан Хурмас, Что задумал идти против нас. Вместе с сыном твоим Гэсэром Из тебя мы лепешку сделаем. И всех западных небожителей Из пятидесяти пяти долин, Расточители и разрушители, Превратим мы в коровий блин. Их старуху Гурмэ-Манзан Кинем мы в кипяток, в казан. Всех врагов мы расквасим вдрызг, Не останется даже брызг. Будет нашим западный край,— Похвалялся Агсаргалдай. В это время чернее черного Голос подал со стойбища черного Небожитель другой — Балай. Говорил он тоже напыщенно, Но слова его были услышаны, Все решили: Балая слово Своевременно и толково. — Если витязь родился ловким, Если витязь родился сильным, Надо убить его, пока он в пеленках, Изрубить, пока он плаксивый. Если он на колени встанет, До него уже не достанешь, Если на ноги витязь встанет, То его уже не затронешь, А до стремени он дотянется, То его уже не догонишь. Найти, Извести, Спугнуть, Догнать, Изрубить, Скрутить, Согнуть, Изломать! Чтобы величайшего из врагов победить, Чтобы быстрейшего из жеребят перегнать, Чтобы переднее назад заворотить, Чтобы заднее наперед загнуть, Чтобы неломаемое сломать, Чтобы непугаемое спугнуть, Чтобы сор без остатка вымести, Чтобы обиды горькие выместить, Чтобы одержать нам победу полную, Чтобы, победив, мы чаши наполнили, Чтобы на пиру победителей радоваться, Вот что, небожители, надо нам. Тринадцать бойцов самых ловких и быстрых На низменную землю сразу же выпустим. Будет там великое побоище…— Говорил Балай с черного стойбища. В это время Черный-пречерный Хирхаг, Из черной головы своей мысли беря, Из черного рта своего слова даря, Говорил-кричал примерно так: — Из локтевой кости Гэсэра Рукоятку для плетки сделаем, Из берцовой кости Гэсэра Кнутовище сделаем, Из круглой головы Гэсэра Дымящуюся головешку сделаем! Атая-Улана Разрубленные куски соберем, На небо поднимем, воссоединим, Жизнь и силу в него вдохнем, Оживим и оздоровим! Третий оратор Хара-Оеор В другую сторону повел разговор. Стал он дальнее вспоминать, Стал он давнее ворошить. Гладко-гладкое стал он мять, Цельно-целое стал крошить. — Вспоминать разве мы не должны, Что ведь сам Атай-Улан Развязал узелок войны, На дорогу сраженья встал, Разве он не пускал стрелу? Разве он копья не ломал? А теперь он упал во мглу, А теперь он в беду попал, Для чего заботиться нам? Пусть вину искупает сам. Когда два человека дерутся, Люди смотрят со стороны. Когда два бугая сойдутся, Хозяева наблюдать должны. Тут вышел, мрачен и хмур, Черный шаман Боолур, В которого вселилась Атая-Улана душа, Вышел он, одеждами звякая и шурша. Начал он шаманить, Начал он бормотать-завывать. — Восточных шэнгэринов сорок четыре, Западных шэнгэринов пятьдесят пять. Несправедливость творится в мире, Западные восточных начали притеснять. Начали нас оплетать-винить, Начали нас угнетать-чернить. Все колющее они точат, Всем рубящим они машут. Обижают нас кто как хочет, Ни о чем нас не спрашивают. Бывало, Там, где мы боялись, Атай-Улан храбростью нашей был. Бывало, Там, где мы поддавались, Атай-Улан опорой нашей был. Бывало, Там, где мы сомневались, Атай-Улан душой нашей был. Думайте день, Думайте ночь, Атай-Улану надо помочь. Тело доблестного Атай-Улана, Что страдает, местью томим, Соберем, обшарив все страны, И в единое соединим. На могучие ноги поставим, Новой силы ему прибавим. Чтоб из дьявола черного, лешего, Хана Хурмаса не победившего, Стал он вдвое сильнее прежнего, Стал он втрое сильнее бывшего. Все заклятья с него мы снимем, Возвратим его доброе имя. Все задуманное решится, Все желаемое совершится, Все препятствия одолеем, Все преграды пройти сумеем. Всех западных небожителей Из пятидесяти пяти долин, Расточители и разрушители, Превратим мы в коровий блин. Всех врагов мы расквасим вдрызг, Не останется даже брызг. Тех, кто нынче сверкает перлами, Раскидаем по ветру перьями. И на небе мы будем первыми, И над небом мы будем первыми. Так закончил Боолур шаманить — Так закончил он бормотать-завывать: — Найти, Извести, Спугнуть, Догнать, Изрубить, Скрутить, Согнуть, Изломать! Новому оратору говорить пора, Вышел небожитель Уняар-Хара. Сильно он рассердился, Щеки надул, Говорил-горячился, Что пришло на ум. — В припасенный аркан Шею свою продевать не будем. В навостренный капкан Ногу свою мы ставить не будем. Земные несчастья Нас не касаются, Атай-Улана части На земле пусть валяются… Тут столпились небожители в кучу, Началась между ними буча. Всю черноту-клевету собрав, Они ругаются, Всю серость-мерзость собрав, Они толкутся, Между собой они тягаются, Между собой они дерутся. Среди неба большого, просторного, Разделились они на две стороны. В это самое время, О котором речь у нас идет, В это самое время, О котором рассказ наш течет, Самый западный из западных небожителей Хухэрдэй-Мэргэн, А с ним витязь-царевич Хултэй Тайжа Вышли от бабушки Манзан-Гурмэ, Вышли от батюшки Эсэгэн-Малан С наказом, который был им дан. Едут они откуда, середину неба видать, Едут они откуда, середина земли видна, Едут они, где встречаются солнце и луна. Этого места достигнув, Хухэрдэй-Мэргэн Повод синего коня натягивает, Синего коня своего останавливает, Синий конь ему подчиняется, Батор Хухэрдэй-Мэргэн на синих стременах Синего серебряного седла Приподнимается. Черный дьявол Архан-Шудхэр, Происшедший из лохматой головы Атай-Улана, Витязей этих издалека разглядел, За черное колдовство приняться хотел, Чтобы напустить какого-нибудь тумана, Но испугался он свыше всяких мер, Устыдился он свыше всяких мер, Колдовство его прерывается, За спину золотого солнца спрятаться он успел, За грудью нежно-прекрасной луны он скрывается. Богатырь Хухэрдэй-Мэргэн И царевич Хултэй Тайжа, Два витязя славных, Оба витязя равных, Догадались, Что солнце Алтай-господин, Догадались, Что луна Алма-госпожа Черного дьявола собою прикрыли. Очень они рассержены были. Хухэрдэй-Мэргэн В широкую грудь полнеба вдохнул, Хухэрдэй-Мэргэн Щеки свои сердито надул, Крик оглушительный издает, Как тысяча лосей одновременно ревет. Крик сотрясающий издает, Как десять тысяч лосей одновременно ревет. Солнце Алтана-господина Он обвиняет, Луне Алма-госпоже Он пеняет: — Архана — черного дьявола Вы зачем за собою спрятали? Вы зачем его Своей золотой спиной защитили? Вы зачем его Своей нежной грудью прикрыли? По доброте своей это вы сделали, Или черт Архан показался вам страшен? Или вы такие уж смелые, Что хотите врагами стать нашими? Услыхав эти дерзкие речи И словами им не переча, Солнечный сын Нагадай-Мэргэн дегэй И лунный сын Сайхан-Мэргэн дегэй Оседлали своих коней, Бухарские желтые луки взяли И колчаны, что стрел полны. — Посмотрим, — они сказали, Что там бродят за крикуны.— Кони у них хоть разные, Но оба огненно-красные. За гривы они хватаются, В седла они садятся, Сразиться они собираются, Никого они не боятся, Оба они красивы, В плечах у обоих — сила. Пальцы рук у них цепки, Сухожилия крепки. Они схватки достойной жаждут, Силу-ловкость они покажут. Между тем Атая-Улана лохматая голова, Хоть и чертом ставшая, но умная, Все смекнула, все поняла И коварство свое задумала. Вышел дьявол Из-за солнечной золотой спины, Вышел дьявол Из-за лунной нежной груди, Где он прятался и таился. Оказался он у витязей на пути, Смирным, добреньким притворился. Нагадаю-Мэргэн дегэю И Сайхан-Мэргэн дегэю Как бы нечаянно Он навстречу идет. Как с друзьями с ними встречается, Сладкие речи ведет. — Ах, вы витязи мои, витязи, Ах, дегэи мои, дегэи, Наконец-то мы свиделись, Глазам поверить — не смею. Мы ведь так же сродни, Как жир и масло, Нашей дружбы огни Пусть не гаснут. Давайте На десять белых лет Сватьями станем. Давайте На двадцать светлых лет Кумовьями станем. Давайте На тридцать сияющих лет Братьями будем, Соединим наши судьбы. Так витязям коварный Архан говорит, А сам полосатым глазом вбок косит. Он взглядом своим блукает, Он клыками своими сверкает. Называя витязей братцами, Зубами своими клацает. Думает он, что улыбается, А выходит, что огрызается. Витязи все увидели, Ждать себя не заставили. Стрелы хангайские вынули, В пасть Архана направили. Натянули луки бухарские, Целят в бельмы арханские. Но дьявол Архан схитрил и тут — Из глаз у Архана слезы текут. Как коза кричит пронзительно, Как ягненок блеет просительно. Стал он витязей уговаривать, Обещаньями стал задаривать: — Ах, вы, витязи мои, витязи. Ах, дегэи мои, дегэи, Не стреляйте в меня вы, витязи, А уж я услужить сумею. Ты, солнечный сын, Нагадай-Мэргэн, Ты, лунный сын, Сайхан-Мэргэн, Опустите луки свои до колен. Когда будете вы в дальнем пути, Я помогу вам скакать-идти. Когда будете дневную землю обогревать, Я буду вам помогать, Когда будете ночной земле светить, Я буду лучи блестить. Впереди у вас Видимость улучшать я буду, За спиной у вас Я крепостью буду. Дела решать — советником буду, В пути ночевать — товарищем буду. Коней ловить, Деревья рубить, Скот пасти терпеливо буду. Давайте На десять белых лет Сватьями будем, Давайте На двадцать светлых лет Кумовьями будем. Давайте На тридцать светящихся лет Братьями будем, Соединим наши судьбы. Солнечного сына Нагадая-Мэргэна дегэя Обмануть речами не удалось. Посмотрел он на дьявола не робея И увидел его насквозь. — Днем, Когда мы ходим по небу, Сопровождать не надобно нас. Ночью, Когда мы ходим по небу, Тысячи звезд окружают нас. Ни в полдень ясный, сияющий, Ни в полночь, ни в дождь, ни в туман Не нужен нам в спутники и в товарищи Черный дьявол Архан. Между тем Лунный сын Сайхан-Мэргэн К дьяволу как будто прислушивается, Дьяволу как будто сочувствует, Дьявола как будто жалеет, Защитить его собирается, Приголубить намеревается. — Когда днем по небу ходить мы будем, Тенью нашей он будет. Когда ночью по небу ходить мы будем, Дополнительным светом будет. Сделаемся с ним мы сватьями, Станем с ним кумовьями. Соединим наши судьбы. Нас никто не осудит. Станем с ним побратимами, Всюду славными, всюду чтимыми. Будем с ним мы как сверстники, Будем с ним как ровесники. Для веселья и боя Лучше трое, чем двое. Дьявол даже ушам своим не верит, Рот растянул шире чем двери. Громко хохочет, клыками сверкает, С новой речью к витязям подступает. — Если мы стали уже побратимыми, Давайте меняться вещами любимыми: Кресалами, трубками, кошельками, Кисетами, плетками, кушаками. Сядем мы на винно-черной реке, У каждого чаша с вином в руке. Говорить будем, Пока сметана на чистой воде не образуется. Беседовать будем, Пока трава на голом камне не вырастет. Помогать друг другу мы обязуемся, Общий дом на троих мы выстроим. На десять белых лет Сватьями будем. На двадцать светлых лет Кумовьями будем… Чем больше Лунный сын Сайхан-Мэргэн Про дружбу с дьяволом плел и пел, Тем больше Солнечный сын Нагадай-Мэргэн Лицом мрачнел. Начали витязи спорить, Вспоминать хорошее и плохое, Начали они вскоре Ссориться между собою. Каждый камень переворачивать, Каждое слово переиначивать. В конце концов Нагадай-Мэргэн, солнечный сын, Поехал дальше один. А черный дьявол Архан Тотчас полез в карман, Достает из кармана за предметом предмет, Кресало, трубку, кисет. Все это Сайхану в руки сует, А его вещи себе берет. — Раз уж стали мы, — говорит, — побратимами, Обменяемся вещами любимыми.— Взяли они трубку, величиной как пень, Взяли они кисет, величиной как олень. Кисет этот, набитый табаком, они открывают, Трубку эту резаным табаком набивают, Кресалом белым, как зимний день, Искры жаркие высекают. Трубку они сосут шумно, Дым они выпускают клубно. Говорят, Пока сметана на чистой воде не образуется, Говорят, Пока трава на голом камне не вырастет. Помогать друг другу они обязуются, Общий дом собираются выстроить. Тем временем Дорога Нагадая-Мэргэн дегэя Прямо ли идя, По сторонам ли кружа, Встретилась с дорогой батора Хухэрдэя И царевича Хултэя Тайжа. Рассказал им Нагадай-Мэргэн — солнечный сын, Почему он оказался один. Рассказал он им, Что лунный сын Сайхан И черный хитрый дьявол Архан На десять белых лет Сватьями стали, На двадцать светлых лет Кумовьями стали. Что сидят они там и братаются, Помогать — дружить обещаются. — Начали было мы с ним спорить, Вспоминать хорошее и плохое, Но из-за этого вскоре Перессорились между собою, Каждый камень переворачивали, Каждое слово переиначивали. Я с тех пор одиноким стал, Я с тех пор, как тень потерял. О таком услыхавши деле, Оба витязя обалдели. Стоят, не понимая, стоят ли, Сидят, не понимая, сидят ли. Рассердились, щеки надули, Огорчились, луки согнули. Посылают стрелу к Сайхану, Посылают стрелу к Архану. Полетели, шурша опереньем, Эти стрелы с предупреждением. Не увидеть Сайхан не мог, Как воткнулись стрелы у ног. Вниз он в землю глядит, мрачнеет, Вверх он в небо глядит, бледнеет. Догадался в конце концов, Что глупец он из всех глупцов. Хухэрдэй-Мэргэн не долго думая Хангайскую стрелу достает, Хухэрдэй батор не мудрствуя Черную стрелу на тетиву кладет. Он ногами землю притаптывает, Он глазами небо проглядывает, Над острием стрелы он нашептывает, Над опереньем стрелы наговаривает: — Ты лети, стрела, Легка и остра, Не в небе пропасть, Не в поле упасть. Ты лети, стрела, Шархану в пасть! Черного дьявола Насквозь пронзить, Мохнатую голову На куски разбить. Боевой свой лук Он так натянул, что дым пошел. Бухарский свой лук Он так натянул, что огонь пошел. Вырвалась стрела, полетела, Зашуршала и засвистела. Силой большого пальца закрученная, Ловкостью указательного пальца пущенная, При полете звук родящая, Звук по воздуху носящая. Нацеленная стрела молниеносно летит, Хангайская стрела неотвратимо звенит. Желто-черная стрела в цель попадает, Жилы-мускулы разрывает, Кости крепкие раздробляет, Душу с мясом разъединяет. Высокое, просторное небо До краев содрогается, Низкая, просторная земля До глубины сотрясается. По небу черный туман расплывается, По земле желтый туман расстилается. Сун-море волнуется, Сумбэр-гора качается, Ветер жадный беснуется, Клубами пыль поднимается. Атай-Улана большая лохматая голова, Которую Хан Хурмас ногой пнул, Которую Хан Хурмас вниз столкнул, Которая летела, крутилась, Которая между небом и землей остановилась, Которой вверх возвратиться — так сил уж нет, Которой вниз опуститься — желанья нет, Которая словно на веревке с неба спускалась, Которая словно на подпорке над землей поднималась, Которая превратилась меж звездных сфер В черного дьявола Архан-Шудхэр. Теперь эта голова, сшибленная стрелой, Полетела вниз, завертелась юлой, Полетела голова на землю вниз, По вселенной всей раздается свист, Будто камень шуршит, будто стрела звенит, Будто коза орет пронзительно, Будто козленок блеет просительно. В это время Тринадцать бойцов самых ловких и быстрых Восточные небожители на землю выпустили, Чтобы черного дьявола защитить, Чтобы быстрейшего из жеребят перегнать, Чтобы переднее назад заворотить, Чтобы заднее наперед загнуть, Чтобы падающую голову успеть подхватить, Не дать ей упасть, а на небо вернуть. Полетели они к сухой земле, Полетели они наперерез стреле. Полетели они, как молния, Шумом-вихрем землю наполнили, Но хангайская стрела заговоренной была, Быстрее молнии оказалась стрела. Летел Архан, раскрывши пасть, Летел Архан, оскалив клыки, Летел Архан, чтоб на землю упасть, У желтого моря, у желтой реки. Крепкие скалы начали рушиться, Высокие горы начали колебаться, Вода речная льется на сушу, Вода морская горой поднимается. Недалеко от широкой желтой реки, Недалеко от места, где водопой, В морские воды, что глубоки, Свалился дьявол вниз головой. Первое время он недвижно лежал, Но силы собравши, натужился, встал. В себя приходить он начал, Встретясь с черной землею, с матерью, Море вокруг поворачивая, Землю он всю осматривает. Все видно ему, как на блюде, Леса и горы, стада и люди. Вдруг, У подножья горы под названием Хан, На берегу реки под названьем Хатан, Увидел он дворцы Абая Гэсэра, С испуга дьявол сделался серым, Скорее голову он пригнул, В глубокое море на дно нырнул. У дна морского он притаился, В густые водоросли забился. А Хухэрдэй-Мэргэн батор, Стрелу пустивший, Черного дьявола Архана стрелой сразивший, Победителем называться стал, Покровителем и людей и стад. «Жеребятки пусть растут и резвятся, Люди пусть живут и плодятся»,— Такое пожелание высказал, А сам трубку с кисетом вытащил. Берет он свою трубку из чистого серебра, Толщиной с рукав, Открывает он свой бархатный кисет, Величиной с мешок, Красно-резаным табаком Трубку он свою набивает, Кресалом, величиной с озерко, Искры жаркие высекает, Мягко-пушистый трут, С матерого лося величиной, Махая им, раздувает. Дым от трубки пошел, Как речной туман, Изо рта дым пошел, Как дымит вулкан. Трубку сосет он шумно, Дым выпускает клубно. Архана — черного дьявола Убитым он посчитал, Всех несчастных земных людей Спасенными он посчитал, Всех прекрасных земных зверей Сохраненными он посчитал, Золотое солнце с нежной луной Защищенными он посчитал, Необъятный простор земной Очищенным он посчитал, Свои дневные желанья Исполненными он посчитал, Свои ночные мечтанья Совершенными он посчитал. Поэтому, трубку свою докурив, Поэтому, коня своего накормив, В западные небесные пределы, К пятидесяти пяти небожителям Отправился, поскакал. В это самое время, Повод — в руку, а ногу — в стремя, Живущий в долине Сорогто, Имеющий быстро-синего жеребца, Имеющий черно-злые мысли, Имеющий погано-вонючую душу, Ездящий по грязно-жидкой дороге, Хранящий клеветническую книгу законов, Хара-Зутан-Ноён, Зная, что скот его не поен, К желтому морю Манзану Через лесные и степные поляны, Накормленного свежей травой, Весь скот свой пригнал на водопой. У впаденья в море Реки, под названьем Хан, У степного подножья Горы, под названьем Манхан, Быстро-синего жеребца Хара-Зутан останавливает, За загривок жеребца ухвативши, на землю соскакивает, Обе полы халата неторопливо отряхивает, Место, куда приехал, оглядывает. И видит он, что у самого водопоя Деревце выросло золотое. Золотые листочки, золотой ствол, Хара-Зутан к деревцу подошел. Осинка приветно зашелестела. Веточки к нему наклонились. Сердце у Хара-Зутана вскипело, Черные мысли зашевелились. «Наверное, это Абай Гэсэр Чары свои напустить успел. Наверное, это его колдовство, Его бахвальное волшебство». Черные мысли Хара-Зутана кипели, Серые помыслы переливались. А листочки осинки все шелестели, А ее веточки все склонялись. Хара-Зутан Полы халата за кушак заткнул. Хара-Зутан Рукава халата до локтей завернул. Золотую осинку, нежную и покорную, Ухватившись за ствол, вырвал с корнем он, Золотые веточки изломал, Золотые листики истоптал. Манзар — желтое море заволновалось, Манхан — высокая гора засодрогалась. Черный ветер подул со свистом, Черный смерч завертелся быстро, Желтый туман поплыл, поплыл, Заклубилась едкая пыль, пыль. Точно ли в это время — сказать нельзя, Из желтой морской воды Показались огромные красные глаза, Показалась над водой морская трава, А в траве — лохматая голова. Чудовище страшное озирается, Чудовище к берегу приближается. Хара-Зутан Все черные мысли свои рассорил, Хара-Зутан Все серые помыслы позабыл. А черный дьявол Архан, злодей, Вышел из воды земли черней. Около золотой осинки садился, К Хара-Зутану он обратился: — Дверь, не тобой закрытую, Ты зачем открыл? Дверь, не тобой открытую, Ты зачем закрыл? В дверь, из которой не выходил, Ты зачем вошел, Из двери, в которую не входил, Ты зачем вышел? Кто ты сам? Где твой дом-крыша? Звериный ли ты сын? Птичий ли ты сын? Овечий ли ты сын? Человечий ли ты сын? Если слово имеешь — сказывай, Если речью владеешь — рассказывай. Не то, Начиная с рук откусывать — изжую. Не то, Начиная с ног откусывать — проглочу. Раскрыло чудовище пасть свою, Каждый клык подобен копью-мечу. Раскрыло чудовище огромный рот. Всю землю проглотить норовит: Верхними клыками небо скребет, Нижними клыками горы скоблит: Множество людей, В гору поднимающихся, Слизнуть намеревается; Множество людей, С горы спускающихся, Схлебнуть собирается. У Хара-Зутана С испугу в глазах зарябило; У Хара-Зутана дыханье перехватило. Поджилки трясутся, озноб забил, Имя свое и то забыл. Хара-Зутан за последнее ухватился, Чудовищу страшному погрозился: — Хоть бы ты меня, дьявол, с костями съел, Но придет мой племянник-внук. Абай Гэсэр, Вид твой страшный ему нипочем, Он тебя на куски изрубит мечом. Он за дядю-деда тебе отплатит, Сил у него на это хватит. Архан — черный дьявол, По-прежнему зубы точит. Архан с раскрытой пастью злобно хохочет: — Что это у тебя за внук-племянник такой, Чтобы сумел совладать со мной? Где он возьмет такую мощь, Чтобы тебе, бедняге, сумел помочь? Где он возьмет такую прыть, Чтобы меня, черного дьявола, сумел победить? Хара-Зутан, чтобы душу свою сберечь, Чтобы кожа с него была не содрана, Заводит о Гэсэре хвалебную речь, Говорит толково и собранно: — Хана Хурмаса, небожителя и властелина, Среднего Красного сына, Бухэ-Бэлигтэ батора, Западные небожители на землю спустили, Согласно добровольному уговору, Всем необходимым его снабдили. Спустился он для решительных действий, Избавить народ от бедствий. С указанием из пяти священнейших книг Он спустился, Превратить вечность в единый миг Он спустился. С заданием благополучие возвратить Он спустился, С заданьем порядок восстановить Он спустился. С желанием веселье возродить Он спустился. С мечтаньем всю нечисть истребить Он спустился. С надеждой успокоить людей земных Он спустился. С решеньем счастливыми сделать их Он спустился. С мудростью для семидесяти мудрецов Он спустился. С основой для семидесяти языков Он спустился. От черных замыслов, злых врагов Державно-булатный меч он имеет, От нападения злостно-черных врагов, Сделанный из семидесяти козьих рогов, Сокрушающе-желтый лук имеет. Если над острием стрелы пошепчет, Красное пламя появляется, Если над опереньем стрелы, пошепчет, Синее пламя возгорается. Если выпустит он стрелу свою в цель, Никто от нее не останется цел. Так говорил Хара-Зутан В надежде, что испугается, дьявол Архан. Но дьявол Архан был коварен и зол, К душе Ноёна он ключик нашел. — Абая Гэсэра ты справедливо хвалил, Ведь он двух невест у тебя захватил. Двух прекрасных девушек, двух нежнейших принцесс, Отобрал у тебя Гэсэр-молодец. Имя твое он навек обесчестил, Слава твоя покрылась шерстью. Ты его хвалишь, как будто невесту, А сам от тоски не находишь места, Душа твоя сохнет от злости и ненависти, Весь ты пылаешь от жажды мести. О Гэсэре хвалебные речи заводишь, А сам в одиночестве ходишь-бродишь. Когда в дальний путь соберешься, В спутники кого ты возьмешь? Когда отомстить-навредить соберешься, Товарища себе где ты найдешь? Давай На десять белых лет Друзьями будем. Давай на двадцать светлых лет Товарищами будем. Давай на тридцать наибелейших лет Побратимыми будем. Абая Гэсэра сообща погубим. Впереди у тебя Видимость улучшать я буду, За спиной у тебя Я оградой буду. Дела решать — советчиком буду, В пути ночевать — товарищем буду. Десять длинных лет отведем для отмщенья, Пока сметана на чистой воде не образуется,— Дьявол Хара-Зутана уговаривает,— Пока трава на голом камне не вырастет,— Он его раззадоривает, Против внука Гэсэра деда настраивает, Перед самим собой его опозоривает. Черного дьявола Аркана Хара-Зутан слушает, Серо-грязные слова запали в душу. Они душу смрадом-вонью наполнили, Злые мысли у Ноёна вскипают, Пораженья свои он припомнил, Неудачи свои вспоминает. Так, желающие мстить-вредить, Они друзьями становятся, Так, желающие мутить-чернить, Они родными становятся. Был Хара-Зутан-Ноеном достойным, Стал Хара-Зутан-Ноеном разбойным. С черными мыслями, С серыми помыслами Хара-Зутан-Ноен, Архана дружок новоявленный, Мечтой об отмщении упоен, Говорит этому черному дьяволу: — Когда все на небе уснет, Когда все на земле замрет, В середине ночи кромешной Приходи к Гэсэру не мешкая. Где что лежит у него, я знаю, Все оружие его заранее изломаю. Хангайскую, черную стрелу Я вдоль расколю, Оперение на стреле Я все растреплю, Желтый лук его, Из семидесяти козьих рогов, Разломаю я на семьдесят кусков, Все куски разбросаю, Тетиву искромсаю. Меч его, Не тупящийся о кости изюбра, Меч его, никогда не ржавевший, Я с обеих сторон зазубрю И на прежнее место повешу. А ты, мой друг, наготове будь, Ко дворцу Гэсэра отыщешь путь. По задворкам серебряного дворца На животе проползешь, У ступенек золотого крыльца До полуночи подождешь, Когда будешь до полуночи дожидаться, Поразмысли, как с Гэсэром сражаться. У Архана страх по спине ползет, У Архана страх сердце сосет. — Ты, Хара-Зутан, мой друг новоявленный, Если я ослабею, Победить не сумею, Поспеши на подмогу мне, дьяволу. Если мы победить сумеем, Убьем Гэсэра или захватим живьем, Если до утра уцелеем И до полнолуния доживем, Сумеем неперегоняемого жеребенка перегнать, Сумеем неседланого жеребца оседлать. Если я в эту ночь своего добьюсь, Наперекор небесам, наперекор судьбе, То на царевне Урмай Гохон — сам женюсь, А царевну Тумэн-Жаргалан отдам тебе. Будем мы с тобою, два брата, Жить и счастливо и богато. Будет много у нас добра, Будет мяса у нас — гора. А наложницы наши, красавицы, Будут нежиться, будут ластиться.— Два злодея, сообщника, За правые руки взялись, Два разбойника, заговорщика, В верности поклялись. Так Хара-Зутан Со своими черными мыслями, Со своими серыми помыслами, Замысел в сердце лелея злой, Скотину с водопоя пригнал домой. Дома радуется, мечтает, Удовлетворенье испытывает, Имущество Абая Гэсэра в уме перебирает, Скотину Абая Гэсэра в уме пересчитывает. Пусть богатства идут одно к одному, Пусть добро присоединится к добру, Всех людей Гэсэра себе возьму, Всю скотину Гэсэра себе заберу. Все мне в доме понадобится, Все в хозяйстве мне пригодится… Радостью великой он радуется, Весельем великим он веселится. А когда на небе все успокоилось, Когда на земле все уснуть успело, Хара-Зутан, превратившись в разбойника, Пошел во дворец Абая Гэсэра. Во дворец он тайно пробрался И за черное дело принялся. Хангайскую, черную стрелу Он вдоль расщепал, Оперенье на стреле Он измял, изорвал, Боевой желтый лук Из семидесяти козьих рогов Разломал на семьдесят мелких кусков, Все куски по сторонам разбросал, Тетиву искромсал. Державный меч, Не тупящийся о кости изюбря, Меч достойнейший, незапятнанный, Он с обеих сторон зазубрил И, за полог заткнувши, спрятал. Все, что крепкое, он ломает, Все, что сильное, ослабляет, Все что острое, он затупливает, Снаряжение все перепутывает. В это время, О котором речь тут идет, В это время, О котором рассказ течет, Абай Гэсэр, благополучен и благодушен, Дневной охотой слегка утомлен, Находился у прекрасной Урмай Гохон. Самую сладкую пищу вкушая, Самое крепкое питье попивая, Самое древнее припоминая, О дальнем, будущем рассуждая, Наслаждаясь, они сидели, А потом уж пошли к постели. С Урмай Гохон, Подобной солнышку, красивой, доброй, Улеглись они в мягкое, теплое, Одеялом легким и теплым они оделись, Друг от друга они согрелись, Сбросив все одежды и платья, Заключили они друг друга в объятья. Полночь пришла, А луны на небо не выплыло, В темном небе ни светлой щелочки, У каменно-черных ворот как будто скрипнуло, У буро-каменных ворот как будто щелкнуло. Тридцать три богатыря Все вповалку спят, Триста грозных воевод Все подряд храпят. Только собаки, сторожевые, верные, Тревогу подняли первыми, Подняли они лай со всех сторон, Пробудилась от сна Урмай Гохон. Прекрасным умом она все поняла, Живым умом во все углубилась, Растолкала Гэсэра и подняла, Опасеньями с ним поделилась: — Вокруг дворца не черта ли трескотня, В подвалах дворца не дьявола ли возня, Мой витязь славный, Гэсэр Абай, Враги во дворце, скорей вставай. Проснулся Гэсэр, поднялся он, Не понимает, что это значит, Большим удивлением удивлен, Задачей большой озадачен. Со всей силой и ловкостью рук Первым делом хватается он за лук, За хангайскую стрелу он хватается, Больше прежнего удивляется. Стрела, упреждающая другие стрелы, Вместе с луком не уцелела. Хангайскую упреждающую стрелу Кто-то вдоль расщепал, Боевой неизменимый лук Из семидесяти козьих рогов Разломан на семьдесят кусков, Тетива у него перерезана, Все, что острое, все железное, Все ломающее загублено, Все режущее затуплено, У копья рукоятка изрублена. За меч державный схватился он, Под пологом его найдя кое-как. Меч зазубрен с обеих сторон, Бесполезно держать в руках. Себя не помня, врагов кляня, Гэсэр гнедого зовет коня. С ногами быстрыми, тонкими, С копытами крепкими, звонкими. Конь гнедой Бэльгэн отозвался вмиг, Конь, как молния, под окном возник. В юго-западное окно копытом бьет, Открывает окно, батора ждет. Он спросить своим ржаньем хочет: Что за паника среди ночи? Услышал ли хозяин слухом-бденьем Далекого ночного врага? Увидел ли хозяин острым зреньем Близкого ночного врага? Гэсэр одевается в одно мгновенье, В окно выскакивает в нетерпении. Одним движеньем в кромешной мгле Гэсэр оказывается в седле. Конь копытами вкруг дворца стучит, Гэсэр сердито во тьму кричит: — Если хочешь со мной сразиться, В щелку прятаться не годится. Если руки твои не слабы, Что ж ты прячешься, словно баба? Если витязь ты, хоть немного, Что ж ты прячешься под порогом? Перестань по задворкам ползать, Никакой в этом нету пользы. Выходи ты в поле просторное, Где дорога большая, торная, Где стоит сосна пятиглавая, Потягаемся там силой-славою. Крик оглушительный Гэсэр издает, Как тысяча лосей одновременно ревет. Крик сотрясающий издает, Как десять тысяч лосей одновременно ревет. После этого За правую сторону повода он потянул. После этого Направо коня своего Бэльгэна повернул. Не выпуская повод из крепких рук, Сделал по солнцу обширный круг. Направил коня он в поле просторное, Где лежит дорога большая, торная, Чтоб под древней сосной, Под сосной пятиглавой, Потягаться с врагом силой-славой. В это время дьявол Архан, Злотворением обуян, Под серебряно-золотым дворцом Без всякой пользы На четвереньках и на брюхе ползал. Вылез он из-под дворца от злости серый И лицом к лицу повстречался с Гэсэром. Теперь черту — куда деваться — Хочешь — не хочешь, а придется сражаться. Сошлись они в поле чистом, просторном, Где дорога лежит большая, торная, Где растет сосна пятиглавая, Сошлись они помериться силой-славою. Оба они могучи, Оба они сильны, Словно две черных тучи, Что грозой прогреметь должны. Глядя на противника клыкастого, страшного, Абай Гэсэр у него спрашивает: — Кто ты, Мирный сон людей тревожащий, Кто ты, От сладкого сна людей будящий. Ты, что хочешь взять не положивши, Ты, подобно головешке чадящий? Архан расправил широченные плечи И обратился к Гэсэру с наглой речью: — А ты думал — ребенок малый Пришел тебя раздавить-убить? А ты думал мальчонка слабый Пришел тебя окрутить-удавить? Абай Гэсэр щеки надул сердито, Абай Гэсэр спрашивает у бандита: — Скольких, Кровожаднейший из чертей, Задушил ты в колыбельках детей? Сколько ты болезней по земле распустил, Скольких ты людей голодом уморил? Сколько слез ты людям еще припас? Но сегодня, дьявол, пробьет твой час. Шеи, мощные, огромные, Как тростинки я свертывал, Ноги, толстые, словно бревна, Как травинки выдергивал. От человека родившийся, Сверхчеловеком не станет, На земле появившийся, До небес не достанет. Ребра у тебя костяные, а не железные, Против кого, чудо-юдо, полезло ты? После этих слов Сердце у Архана затрепетало, После этих слов Печень у него задрожала, Колени его подогнулись, Сухожилия его натянулись. Во всем его черном теле Мускулы ослабели. Но продолжал он храбриться, Но продолжал он хвалиться: — Когда начнем с тобой драться, Не буду я на месте топтаться, Не буду я мучить руки, ноги и спину, На землю тебя не кину, Я тебя, Начиная с рук откусывать, изжую, Я тебя, Начиная с ног откусывать, проглочу. Раскрыло чудовище пасть свою, Каждый клык подобен копью-мечу. Раскрыло чудовище огромный рот, Всю землю проглотить норовит, Верхними клыками небо скребет, Нижними клыками горы скоблит. Два великих могущества сближаются, Схватка-битва у них начинается. Наклонили они головы, глазами косят, Напрягли они ноги, упираясь, стоят, Надвигаются друг на друга могуче, Наползают друг на друга как две тучи. Зная, что вселенная высока, Руками свободно взмахивают, Зная, что земля широка, Руками свободно размахивают. Лоб в лоб они упираются, Руками друг за друга хватаются. Толстые шеи друг у друга свернуть хотят, Большие головы друг у друга оторвать норовят. Сшибаются они, как изюбри, Бодаются, словно зубры. Ногами они топчут половину земли, Воздуху они полнеба вдохнули, Жилы они до крайности напрягли, Сухожилия они до крайности натянули. Там, где они упираются, Возникают ямы глубокие. Там, где они напрягаются, Возникают овраги широкие. Высокое просторное небо До краев содрогается, Низкая просторная земля До глубин сотрясается. Мясо друг у друга со спины выдирают, Мясо друг у друга с груди выгрызают. Красные ручьи по земле текут, Красные горы вокруг растут. Задевают борцы друг за друга руками, Словно камни стучат о камни. Из-за равной удали они не сдаются, Из-за равной силы они не качаются. Три дня они бьются, Семь дней они бьются, А схватка все не кончается. Но Абай Гэсэр во время схватки Сил набирается, Но Абай Гэсэр во время схватки Все прямее и тверже становится. У Гэсэра во время схватки Ловкости прибавляется, У Гэсэра во время схватки Движения убыстряются. А у черного дьявола сердце затрепетало, Тело вялым и сонным стало. Толстая шея его вот-вот согнется, Лохматая голова его вот-вот оторвется. Упругая спина его ослабела, Между ребрами у него заболело. Гэсэр Гнет его, как сырое дерево, Гэсэр Ломает его, как сухое дерево. Сун — великое море, Волнуется и дрожит. Сумбэр — великая гора, Сотрясается, дребезжит. После этого Гэсэр Архана черного В оборот берет. После этого Гэсэр коварного черта В обхват берет. Под двумя под мышками крепко жмет, Как камыш ломает, веревки вьет. Поднимает вверх и о землю бьет. О восточную тайгу брякнет, Восточные небеса сотрясаются. О западную тайгу брякнет, Западные небеса содрогаются. Заставляет Гэсэр Архана козлом кричать, Заставляет Гэсэр Архана козой верещать. Кидает Архана Гэсэр батор На острые скалы, на гребни гор, В южные горы. Архан ногами упирается, Северных гор Архан головой касается. А душа из черного тела Навсегда улетела. Непобедимого врага победив, Быстрейшего из жеребят перегнав, Переднее назад заворотив, Неседланого жеребца оседлав, Заднее наперед загнув, Неломаемое сломав, Непугаемое спугнув, Абай Гэсэр До звона в своей богатырской груди радуется, Абай Гэсэр До стона в своем богатырском сердце восторгается. Вверх поглядит — смеется, Вниз поглядит — улыбается. Победителем он зовется, Удалым прозывается. После этого, Три слоя почвы срыв, После этого, три слоя земли открыв, Архана, черного дьявола, похоронил. И сверху тяжестью придавил. На излучине вечного моря, В середине степного предгорья, Воздвигает он каменную груду, Достигающую небесных сосков текучих, Воздвигает он квадратную кучу. Совершив такое деянье, Произносит он заклинанье: — Под тремя слоями земли разрытой Будешь вечно лежать ты, Архан убитый. Ты, дохлая туша, лежи и тухни, Ты, тухлая туша, лежи и кисни, К жизни людской не тяни ты руки, Не мешай ты земной, человеческой жизни. После этого Трубку из чистого серебра он берет, С тюленя величиной, Кисет из черного бархата он берет, С оленя величиной, Копну красно-резаного табака В трубке бережно уминает, Кресалом, сверкающим как ледяная река, Искры-молнии высекает, Пушистый трут, величиной с лося, Размахивая им раздувает, Разгоревшуюся трубку сося, Дым как облако выпускает. Сидит Гэсэр — трубка в руке, А дым от нее, как туман по реке, Так сидит, говорят, Так дымит, говорят, О схватке с дьяволом вспоминает. После этого Возвратился он наконец В свой серебряно-золотой дворец. Во-первых, Тридцать трех богатырей, Во-вторых, Триста воевод, В-третьих, Три тысячи оруженосцев К себе зовет, Хара-Зутана зовет четвертым, От страха ни живого, ни мертвого. Собирает он их всех вместе, Говорит он им всем по чести: — Что-то вы ленивыми стали, Чуть Гэсэра своего не проспали. Тридцать три богатыря, Триста воевод, Три тысячи оруженосцев Великим удивлением удивились, Великим стыдом устыдились, Впредь, словами своими медлительными, Обещают они быть бдительными. — А ты, Хара-Зутан, — говорит Гэсэр, Рановато на ноёнское место сел. Все вооружение мое ты возьми-ка, Все снаряжение мое собери-ка, Все колющее собери, все острое, Все режущее, все сверкающее, Все черно-желтое, все пестрое, Все разящее, все стреляющее, Все, что было до блеска наточено, Все, что за ночь тобой испорчено, Отнеси хангинским семи кузнецам, Отнеси шэнгинским семи кузнецам, Пусть они горны свои разожгут, Все исправят, все откуют, Все вернешь мне в целости сам. Хара-Зутан Большим удивлением удивился, Хара-Зутан Большим стыдом устыдился. Глаза поднять на Гэсэра не может, Раскаянье его гложет. Но не ушел он от суда Гэсэра Абая, Гэсэр, когда нужный час настал. Хорошее вспоминая, плохое не забывая, Хара-Зутану выговаривать стал: — Разве белые хорошие дела Мы не вместе делали? Разве твоя хангайская стрела Не летала рядом с моими стрелами? Не под одной ли крышей мы часто жили, Крепким словом сказанным дорожили? Будем судиться не по словам, А будем судиться мы по делам. Возьмем в свидетели нашего отца, Эсэгэя-батюшку, Мудреца и творца, Предначертанное им возьмем за закон, Пусть тебя судит не я, а он. Давай обратимся к бурханам-небожителям, Спросим у них: «Рассудите нас и скажите, Мирно ли мы разойтись должны, Вместе ли мы и дальше жить должны, Или мы сразиться с Хара-Зутаном должны, Или мы наказать его должны?» Хара-Зутан, от испуга серый, Начал ползать у ног Гэсэра. Ползает, корчится, извивается, Стонет, плачется, извиняется, Всячески себя умаляет, Гэсэра всячески умоляет: — Отныне не буду я поступать по чужим словам, Отныне буду я себе хозяином сам, Ты меня не вини, мой племянник и внук, Не сумел я уйти из дьявольских рук, Это все Архана-дьявола каверзы, Обойти бы его надо за версту, А я, старый идиот и дурак… Охмурил меня старого хитрый враг, Но теперь-то уж я примерным буду, Твоей доброты-простоты не забуду. Будем мы друг друга любить-уважать, Будем мы жить да добра наживать.— Абай Гэсэр по своей доброте Выслушал слова покаянные те. — Ладно, — сказал он, — прежнее за оплошность примем. Грязное, черное за беспечность примем, Впредь с врагами осторожными будем, Настороженными, чуткими будем. Чуткостью уха дальнего врага выслушивать будем, Зоркостью глаза близкого врага высматривать будем, Трезвостью разума Замышляющего врага распознавать будем. Если на кочку ногой не наступить, Откуда муть в роднике возьмется? Если черной мысли не заронить, Откуда черное дело возьмется? Если черного дела не совершить, За что же боги сердиться будут? Если по кривой тропе не ходить, Откуда взяться греху и блуду?— Тридцать три богатыря, Триста воевод, Три тысячи оруженосцев Раскрыли уши, Правдивое слово, Справедливое слово Они внимательно слушают. Разумно-ясному дружно внимают, Торжественно-прекрасное постигают. Но Гэсэру они высказывают, Что надо бы Хара-Зутана наказывать, За то, что с чертом он спутался, В ущерб народу и родной стороне, Привязать его крепкими путами К толстой красной сосне, Привязать его ремнями кожаными, Содрать с него, изменника, кожу. У шубы теплый воротник должен быть, У люда старший богатырь должен быть. Шубу мы узнаем по ее теплости, Старшего мы узнаем по его строгости. Ты, Гэсэр, Белоголовому отцу Эсэгэю-батюшке помолись, Ты, Гэсэр, Седовласой Манули-матушке поклонись, Пусть черные дела Хара-Зутана пред ними предстанут, Пусть их правдивые слова мерой станут. Но Абай Гэсэр наказывать дядю-деда не стал, Только клятву с него при народе взял, Чтобы вел он себя впредь не разбойно, Чтобы вел он себя впредь достойно. Хара-Зутан Большим удивлением удивился, Хара-Зутан Большим стыдом устыдился, Клятву дав, домой удалился. Совершив этот суд милосердный свой, Абай Гэсэр отправился на покой. Прямой дорогой отправился он К любимой жене Урмай Гохон. Урмай Гохон Серебряный стол накрывает, Сладко-вкусную еду расставляет. Урмай Гохон Золотой стол накрывает, Сладко-крепкое питье разливает. Угощает его и потчует, Угодить ему всячески хочет. Абай Гэсэр неторопливо вкушает, Абай Гэсэр неговорливо внушает: — Жестокого врага победив, Беспечности предаваться не следует. Великого врага победив, Хвалиться этим не следует.— Так, С похожей на красное солнышко, Так, Выпивая питье до донышка, Говорят они, Пока сметана на чистой воде не настоится. Сидят они, Пока трава на голом камне не уродится. Однако С наступлением вечера Берет он Урмай Гохон за плечи И ведет ее на постель мягкую, Под теплое легкое одеяло, Сейчас они вместе лягут, Благо, что ночь настала. Пожелаем ему сна спокойного, Пробужденья утром достойного. Пусть узлы он все пораспутывает, Пусть удача ему сопутствует, Пусть земля его будет щедрой, Пусть судьба его будет светлой. На родной земле, под его рукой, Пусть вернутся к людям мир и покой. Перевод Владимира Солоухина.

ВЕТВЬ ЧЕТВЁРТАЯ

О ПОБЕДЕ ГЭСЭРА НАД ГАЛ-НУРМАН ХАНОМ

У священного желтого дерева На каждой ветви горящие свечи, Девять сказаний древних, В каждом сказании сеча. Девять ветвей у дерева, Каждая листвою повита, Девять сказаний древних, В каждом сказании — битва. В выдру, что ценней всех зверей, Почему не пустить стрелу? Великому роду богатырей Почему не воздать хвалу? На груди золотой земли, С вечной жизненной благодатью, На холмах Улгэн-Земли С исполнением всех желаний, С многотысячными табунами-стадами, Вверх по пастбищам поднимающимися, С бесчисленными конями-быками, Вниз по пастбищам спускающимися, В день три раза питающийся, Трижды в год наслаждающийся, Себе на благо, другим не на вред, Жил, говорят, хан Ганга-Бурэд. До того, как пришли обиды, До того, как пришли напасти, Люди там горя не видели, Все были довольны и счастливы. Жили под крепкими крышами, Промышляли бобрами и выдрами, Простор был сушью не высушен, Народ был ветром не выветрен. Травы зеленые переливались, Травы тучные колыхались, Реки в зелени извивались, Серебром они изливались. Но внезапно начали травы сохнуть, А быки и лошади начали дохнуть, Реки начали от истоков мелеть, Солнце начало от восхода тускнеть, С неба ни дождинки не капало, Все живое захирело, ослабло. Распространились холод, голод и тьма, Распространились язва, оспа, чума, Распространились распри, слезы и кровь, Забыли люди жалость, любовь. Северные народы Десятками тысяч гибнут, Южные народы Сотнями тысяч гибнут, Гибнут люди ночью, гибнут и днем, Охватило землю черным огнем. Хан Ганга-Бурэд с несчастьями не смирился, Но не знает, что бы все это значило, Большим удивлением он удивился, Большой задачей он озадачился, Может быть, Эсэгэ-батюшка Все эти несчастья на землю послал? Может быть, Повеленьем Гурмэ-Манзан матушки Мрак на землю спустился? Большую думу он думать стал, Сердцем каменным он ожесточился. В золотой бубен он бьет Северных людей собирает, В серебряный бубен он бьет, Южных людей призывает. Северные народы Спереди бело-звездного дворца, В поднебесьи сияющего, Собравшись, волнуются-шумят, Южные народы Сзади квадратно-белого дворца, В поднебесье светящегося, Собравшись, волнуются-галдят, Слепых-косых людей поводыри приводят, Хромых-безногих людей на руках приносят. Хан Ганга-Бурэд, Что был народам вместо отца, Выходит из своего дворца. Бело-звездный дворец — на девять углов, Двери во дворце — на девять сторон, В квадратно-белом дворце Девяносто девять окон. Перламутровую хангайскую дверь Хан величественно открывает, Через мраморный хангайский порог, Не обронив ни соринки с ног, Хан медлительно переступает, Выходит он на верхнюю ступеньку крыльца Такой ширины, что годится Бегать там с жеребеночком кобылице, Перешагивает он на нижнюю ступеньку крыльца Такой ширины, Что пасти бы там резвые табуны. Народы северные и южные он приветствует, Всем собравшимся он поклоняется, Ко всем, вокруг столпившимся тесно, С такими словами он обращается: — То не Эсэгэ-батюшка Своим проклятием нас проклинает, То не Гурмэ-Манзан матушка Бедствия на нас насылает. Истоки бедствий искать мы должны На краю Хонин-Хото восточной страны. В стране, Где все деревья с корнями выдернуты, В стране, Где все наизнанку вывернуто, В стране холодной, в стране бесплодной, В стране бесславной, в стране бестравной, Где река под тремя преградами Проскальзывает тремя водопадами, В стране, где ветер, в стране, где тьма, Появился дьявол Гал-Нурман. На спине у дьявола десять тысяч глаз, На темени у дьявола — особенный глаз. Этот глаз округл, этот глаз велик, Изо рта торчит единственный клык, Две руки у дьявола — сокрушители царств, Две ноги у дьявола — топтатели царств, В распоряжении у дьявола — десять тысяч коварств. Превращений в его распоряжении — Три тысячи, Разрушений в его распоряжении — Тридцать три тысячи, Жар напускает он выжигающий, Пожар напускает он пожирающий, Этот дьявол Гал-Нурман, чудовище и злодей, Губит наши земли, скот и людей, Богатая наша жизнь стала бедной, Жирная наша жизнь стала скудной. За что ни схватятся люди — вредно, За что ни возьмутся люди — скучно. Болезни, о которых никто не слыхал, Людей косят. Болезни, о которых никто не знал, Стада косят. Люди плачут и голосят, Где травы цвели, там пепел лежит, Где деревья росли, там зола лежит. Окутали землю туман и тьма, Вот что наделал Гал-Нурман. Давайте, люди, держать совет, Как нам избавиться от этих бед… Вверх посмотрит хан — опечалится, Вниз посмотрит хан — затоскует, А люди стоят в молчании, Не избыть им беду такую. Но тут появился маленький старичок, Сморщенный, как сморчок, У длинноногих людей меж ног проскользающий, У низкорослых людей под мышкой пробегающий. Сам он ростом в шесть четвертей, Борода у него клочьями в семь четвертей, Волосы у него сквозь шапку наружу проросли, Ногти у него сквозь рукавицы наружу проросли, Похож он был на корешок из земли. Вышел седенький старичок-недоросточек, Опирающийся на камышовую тросточку, Встал старичок перед ханом суровым И молвил верное слово: — Слушайте вы, Когда пить-есть зовут, вперед вылезающие, Слушайте вы, Когда на суд зовут, назад убегающие, То не Эсэгэ-Малан батюшка Своим проклятием нас проклинает. То не Гурмэ-Манзан матушка Бедствия на нас насылает. Это Гал-Нурман, Из шеи Атай-Улана возникший, Черный дьявол и хан, Себя хозяином возомнивший, На всю вселенную обозлившийся, На нас, добрых людей, ополчившийся, Жаром Все цветущее на земле иссушающий, Пожаром Все сущее на земле пожирающий, Этот дьявол — причина всех наших бедствий, Но уже народился для решительных действий Богатырь, который нас всех спасет, Батор, который дьяволу гибель несет. По решению божественного совета, Спущен он к нам, на землю эту. Спокойствие земли возвратить спустившийся, Порядок и счастье на земле установить спустившийся, От пятикнижного бурхана с указаньем спустившийся, От пятидесяти пяти небесных долин с порученьем спустившийся, Всех злых врагов победить спустившийся, Всех добрых людей оделить спустившийся, На помощь нам небесами дан Абай Гэсэр хан. Вечное море Манзан Простым водопоем он сделал, Великую долину Моорэн Обыкновенным пастбищем сделал, У истоков великой реки Хатан, Говорят, проживает великий хан. За тремя долинами, за тремя горами Живет он, говорят, с тремя дядьями. Богатырей у него — Тридцать три, Военачальников у него — Триста тридцать три, Оруженосцев у него — Три тысячи триста тридцать три. Вот кто дьяволу гибель несет, Вот кто нас от бедствий спасет.— Ганга-Бурэд хан Старикашечку выслушал. Ганга-Бурэд хан На крыльцо широкое вышел. — Горы стоят высокие, Реки текут широкие, Долы лежат далекие. Где найдется такой скакун, Где найдется такой ездок, Чтоб в течение нескольких лун Доскакать до Гэсэра мог? Чтоб доставил от нас он Гэсэру весть, Рассказал бы о нас все Гэсэру как есть? — Старичок, У длинноногих людей меж ног проскользающий, Старичок, У низкорослых людей под мышкой пробегающий, Ростом в шесть четвертей, С бороденкой в семь четвертей, С волосами, Сквозь шапку наружу проросшими, С ногтями, Сквозь рукавицы наружу проросшими, Седенький старичок — недоросточек, Опирающийся на тростниковую тросточку, Стоит перед ханом суровым, Говорит свое верное слово. — От тепла бесчисленных очагов, От дыма бесчисленнейших юрт Пусть тысячу опытных ездоков Умело и тщательно отберут, Из этой тысячи на местах Сто искусных ездоков выделите, Из этих выделенных ста Десять наискуснейших выберите. Среди этих искуснейших десяти Постарайтесь одного ездока найти, Который через все преграды и страны Доскачет до Абая Гэсэра хана. Затем из бесчисленных табунов Тысячу коней, внимательно отберите, От тысячи отобранных скакунов Сто наиотборнейших отделите. Из этих ста отберите десять, реди десяти найдется такой скакун, Который через все долины и веси Домчится до Гэсэра за несколько лун. Таким-то способом Из бесчисленнейших людей Был отобран Зоодон-Мэргэн батор. А из бесчисленнейших лошадей Скакун по кличке Шодон, Короткохвост, пятнист, неказист, Да зато на скаку резв и скор. Так, В середине земли живущий, Ганга-Бурэд хан Зоодон-Мэргэн батора И пятнисто-неказистого коня Шодона В путь-дорогу дальнюю снарядил, Всем необходимым в достатке снабдил. — Ведь горы, — думал он, — стоят высокие, А реки, — думал он, — текут широкие, А долы, — думал он, — лежат далекие.— Сто двадцать вьюков для Зоодона навыбил хан, Двенадцать провожатых ему он дал. К тому же Зоодон-Мэргэн батор (А его батором стали звать с тех пор), Чтобы голода не чувствовать десять лет, Рот себе паучьим жиром намазал, Чтобы голода не чувствовать двадцать лет, Губы себе червячьим жиром смазал. После этого На пятнисто-неказистого коня садится, В сторону поющего жаворонка коня поворачивает, Повод ослабит — Конь как молния мчится, Конь рысцой трусит, Когда повод он укорачивает. Чуть направо коня повернул он, Тридцать три долины под конем промелькнуло. Чуть налево он коня направляет, Тридцать три горы под конем пролетает. Жаворонок вьется — начало лета. Едет Зоодой, легко одетый, Шелковый халат он распахивает, Шелковой плеточкой он помахивает. Сорока стрекочет — зима кончается. В лисьей шапке Зоодон в седле качается. Тридцатилетний путь он За три года проскакивает. Трехлетний путь он За три месяца проскакивает. Трехмесячный путь он До трех дней укрощает. Трехдневный путь он До трех часов сокращает. Едет месяцы он, едет недели, Приближается к дальней цели. Коня он кормит травами лишь росистыми, Коня он поит водами самыми чистыми. Коня он кормит травами, лишь верхушками, Коня он поит родниками самыми лучшими. А сто двадцать навьюченных лошадей И двенадцать сопровождающих людей Всех он назад домой отправил, Никого себе в помощники не оставил. Доскакал он до вечного моря Манзан, Доскакал он до великой долины Моорэн, Доскакал он до желтой реки Хатан, Доскакал он до голой сопки, где песок до колен. Поднялся гонец на вершину сопки, Перед глазами поднебесно высокий Тот дворец, которого он искал, Звездной россыпью засверкал, Лунно-солнечно засиял, Глубиной своей зазиял. На скалистую землю Улгэн Дворец основанием своим опирается. Небесно-воздушных сфер Дворец верхами своими касается. Если сверху вниз на него посмотреть, Словно звезды в небе мерцают. Если снизу вверх на него посмотреть, Словно кометы летят-мелькают. Выбранный от дыма бесчисленных очагов, Избранный из тысячи опытных ездоков, Зоодон-Мэргэн сияющий дворец созерцает. Молодой гонец с Шодона-коня слезает. Седло и потник с коня снимает, Из расшито-шелкового потника пыль выбивает. Серо-красный костер, Дымно-яркий костер На вершине горы разжигает, На колени становится, Руки к дворцу простер, Голову в молитве склоняет. В это время проснулся Абай Гэсэр, Вышел из дворца, вокруг посмотрел. Юную землю свою он трижды насквозь проглядывает, Молодые просторы свои он трижды вокруг оглядывает. И видит, что у великого моря Манзан, В начале великой долины Мооргэн, Около желтой реки Хатан, На голой сопке, где песок до колен, Словно там на сопке огонек горит, Словно около огонька человечек стоит. Разжег человечек серо-красный костер, На колени встал, руки простер. То распрямляется человечек, то складывается, Он дворцу постоянно кланяется. В полуночную эту пору Кричит Абай Гэсэр Буйдан-Улаан батору: — Вставай, — кричит, — перестань храпеть, Что это за огонек там может гореть? Кто это у великого моря Манзан, В начале великой долины Мэргэн, Около желтой реки Хатан, На голой сопке, где песок до колен, Кто это там развел костер, Кто это руки к нам простер. Кто это там то распрямляется, то сгибается, Кто-это нам до земли поклоняется? Ты коня из конюшни выведи, Ты намерения человечка выведай. Если человечек тот плохой и злой, Отруби ему голову с плеч долой. Голову к его же седлу приторочь, Хлестни коня, прогони его прочь, Пусть он скачет назад, к себе домой, Так поступи, если человечек тот злой. Если же пришел он с намерениями добрыми И окажется он хорошим воином, Расспроси его обо всем подробно И приветствуй его достойно. В его же седле, на его же коне Приведи ты гостя ко мне.— Буйдан-Мэргэн батор Без промедленья взялся за дело. Собрался он скоро, Приготовился он умело, Серебром отделанный панцирь свой На грудь и плечи он надевает, Серебром блистающий шлем боевой На лоб надвигает. Коня, скребущего землю ногой, Из конюшни выводит и седлает, В серебряные стремена ноги вдел, В серебряное седло плотно сел. Скачет он к верховьям долины Мэргэн, Скачет он к изгибам реки Хатан, Скачет он туда, куда повелел Абай Гэсэр божественный хан. Подъезжает он к вершине песчаной горы, Где маленький огонек в темноте горит. А Зоодон-Мэргэн, молящийся возле костра, Услышал тонкий приближающийся свист, Думал, что выпущена в него стрела, Упал в испуге лицом он вниз, Руками голову загородив, Лежит неподвижно ни мертв, ни жив. Буйдан-Мэргэн батор К человечку лежащему приближается, Не видевший подобного до сих пор, Удивленьем великим удивляется. — Ты, валяющийся около подошвы моей, Ты, обретающийся около пятки моей, Чей ты сын? Откуда ты взялся? На вершине горы ты зачем оказался?— Чтобы в чувство привести и вернуть дар речи, Соболиным рукавом по щекам его хлещет. Поднимает с земли его с чувством добрым, Внимает рассказу его подробному. — На груди золотой земли С вечной жизненной благодатью, На холмах Улгэн-земли С исполнением всех желаний, С многотысячными табунами-стадами Вверх по пастбищам поднимающимися, С бесчисленными конями-быками Вниз по пастбищам спускающимися, В день три раза питающийся, Трижды в год наслаждающийся, Себе на благо, другим не во вред, Живет наш хан Ганга-Бурэд. До того, как пришли обиды, До того, как пришли напасти, Люди там горя не видели, Все были довольны и счастливы. Жили мы под крепкими крышами, Промышляли бобрами и выдрами, Простор был сушью не высушен. Народ был ветром не выветрен. Но внезапно травы начали сохнуть, А быки и лошади стали дохнуть. Реки начали от истоков мелеть, Солнце начало от восхода тускнеть. С неба ни дождинки не капало, Все живое захирело, ослабло. Распространились холод, голод и тьма, Распространились язва, оспа, чума, Распространились распри, слезы и кровь, Забыли люди жалость, любовь. Истоки бедствий мы обнаружили, Пришли они к нам снаружи, Из страны, Где все деревья с корнем повыдернуты, Из страны, Где все наизнанку вывернуто, Из страны холодной, страны голодной, Из страны бестравной, страны бесправной, Где река под тремя преградами Проскальзывает тремя водопадами. В той стране, где ветер, в стране, где тьма, Появился дьявол Гал-Нурман. На спине у дьявола десять тысяч глаз, На темени у дьявола — особенный глаз. Этот глаз округл, этот глаз велик, Изо рта торчит единственный клык. Жар напускает дьявол выжигающий, Пожар напускает дьявол пожирающий. Северные народы Десятками тысяч гибнут. Южные народы Сотнями тысяч гибнут. Болезни и людей и скот косят, Люди плачут и голосят. Послан я, Выбранный от дыма бесчисленных очагов, Послан я, Избранный из тысячи ездоков, Послан я От народа бедного, многоликого, Послан я К Абаю Гэсэру хану великому, Рассказать ему о народных бедствиях, Умолять его об ответных действиях. Чтобы нас, людей, ставших хилыми, Чтобы нас, людей, ставших дряблыми, Он избавил от злобного, хитрого, От жестокого, черного дьявола. Буйдан-Улаан батор Зоодон-Мэргэна выслушал, Терпеливо молчавший до сих пор, Ему слово приветное высказал: — Пока годы-лета еще длинные, Многочисленны пока дни и ночи, Разомнем в борьбе руки сильные, Разогнем в войне спины мощные. Погаси костер красно-серый, Мы поедем с тобой к Гэсэру.— Он в седельце его сажает, Во дворец его приглашает. Выбранный От дыма бесчисленных очагов, Избранный Из тысячи опытных ездоков, Посланный От народа бедного, многоликого, Подъезжает Зоодон-Мэргэн ко дворцу великому. В золотые сверкающие ворота он въезжает, С коня неказисто-пятнистого он слезает. Привязывает Шадона к серебряно-бисерной коновязи, Действует он достойно и без боязни. Коня своего Шадона расседлывает, Шелковый потник отряхув, на земле расстеливает. На расстеленный потник на колено встает Молиться начинает, поклоны кладет. В это время Буйдан-Улаан батор К Абаю Гэсэру в покои вошел. Тридцать три батора Длинный ковер расстилают, Тридцать три батора Зоодона-Мэргэна приглашают-встречают. Зоодон-Мэргэн по ковру неторопливо идет, Тридцать трем баторам руку для приветствия подает. В рукопожатии добром и честном Руки они крепко соединяют, Словами красивыми, интересными Разговор начинают. Угощенья и вина гостю подносят, В белый дом зайти просят. Белую овцу для гостя закалывают, Угощенья и вина навстречу выносят. В черный дом зайти просят, Черную овцу для гостя закалывают. Абай Гэсэр в это время С важностью восседает, Имеющей власть красивой рукой Праматеринскую книгу листает. Листает он ее при свете луны, Все буковки в книге ему видны. Абай Гэсэр в это время Торжественно восседает, Имеющей силу белой рукой Праотцовскую книгу листает. Листает он ее при солнечном свете, Каждая буковка на примете. А тридцати трем баторам могучим От приезда Зоодон-Мэргэна радостно, Жить без схваток им скучно, Жить без битвы им тягостно. — Пока годы-лета еще длинные, Многочисленны пока дни и ночи, Разомнем, — говорят, — руки сильные, Разогнем, — говорят, — спины мощные.— Они гостя, помощи чающего, Всячески ободряют И к Гэсэру, книгу листающему, Поскорее впускают. Выбранный От дыма бесчисленных очагов, Избранный Из тысячи опытных ездоков, Посланный От народа бедного, многоликого, Подошел гонец к Гэсэру великому. От Ганга-Бурэд хана Узелки он с дарами развязывает, Что народу бедному надо, Он подробно Гэсэру рассказывает, Гэсэра заступником и защитником называет, При этом кланяться не забывает. Абай Гэсэр хан, С важностью восседающий, Великий божественный хан, Прародительскую книгу листающий, — Да, — говорит, — знаю я вас, Живущих в середине земли, И Ганга-Бурдэ хана И весь подвластный хану народ, Мой отец, досточтимейший Хан Хурмас, Под свое покровительство вас берет. Услышав это, Зоодон-Мэргэн Уж радоваться начинает, Но Абай Гэсэр говорить продолжает: — Да, покровительствует вашему хану Мой великий отец Хан Хурмас. Но избавить вас от Гал-Нурмана Не настал еще час. Буду я биться с черным дьяволом Через девять лет, А пока руки мои еще слабы, Сил для этого и половины нет. Преодолеть мне пока не удастся Все, чем обладает мохнатая голова: Две тысячи двадцать два коварства, Три тысячи тридцать три волшебства. Сила двух его рук Восьми поднебесным силам равна. Сила двух его ног Восьми преисподним силам равна, С шестьюдесятью шестью баторами, С шестьюстами военачальниками, С шестью тысячами оруженосцами Раньше времени он непобедим, Раньше срока — непоборим. Гал-Нурман был уже в облике мужа, А я сидел в пеленках и в луже, Он уже воюет и скачет, А я еще сопливый и плачу. Конь его — Хоть небожителям подавай великим, А мой Бэльгэн жеребеночком взбрыкивает, Раньше чем через девять лет Сразиться с ним возможности нет. Преодолеть мне пока не удастся Все, чем обладает мохнатая голова: Две тысячи двадцать два коварства, Три тысячи тридцать три волшебства. А ты возвращайся к воде, Которой в детстве напился, А ты отправляйся к земле, Где на свет появился. Полосатый детеныш-тигренок Без матери сиротеет, Человек, хоть батор, хоть ребенок, Без родины обеднеет. Золотые столы накрыли, Вкусные яства расставили, Серебряные столы накрыли, Крепкие напитки расставили, Арзу и хорзу подносят, Всего попробовать просят. Выбранного и присланного от народа Царственно угощают, Прощаются с ним у порога, Благополучной дороги желают. Но как только вышел Зоодон из дворца, Окружили его тридцать три батора-бойца. — Отправляешься ты, как мы видим, в дорогу, Но обещал ли Абай Гэсэр подмогу? Отвечает Зоодай простосердечно: — Что же, время ведь быстротечно. Девять лет мы еще победствуем, Девять лет мы еще помучаемся, Не пришло еще время действовать Абаю Гэсэру могучему. Преодолеть ему пока не удастся Все, чем обладает мохнатая голова: Две тысячи двадцать два коварства, Три тысячи тридцать три волшебства. Баторы, когда все это услышали, Из себя от волнения вышли. Сердца их затрепетали, Мышцы их задрожали. Суровые тела их напружинились, Натянулись их сухожилия. — Как же так? Божественный Хан Хурмас Под своим покровительством держит вас, Как же после этого вам не помочь? Зачем же воду в ступе толочь? Это очень нам не привычно, Иди-ка ты к Гэсэру вторично. Послушался Зоодан и к Гэсэру пошел, Но нового во дворце ничего не нашел. Тогда баторы — к молодцу молодец — Сами толпой ворвались во дворец, Перед Абаем Гэсэром они предстали, Упрекать великого предводителя стали: — Пока годы-лета еще длинные, Многочисленны пока дни и ночи, Разомнем, — говорят, — руки сильные, Разогнем, — говорят, — спины мощные. Уж давно не дрались мы с дьяволом, Уж давно не дрались мы с хитрым, Наши мускулы стали дряблыми, Сухожилия стали хилыми, Все мечи у нас заржавели, От безделия мы отупели. Наши луки уже не гнутся, Наши стрелы в цель не впиваются, Наши кони мирно пасутся, По зеленой траве катаются. А ведь мы еще все не слабы, Мы ведь воины, а не бабы. Тут Абай Гэсэр глянул грозно, Словно молния заблистала, Задрожал во вселенной воздух, Закачались дальние скалы, Тридцать трех баторов от ханского стула В широкие двери как ветром сдуло. После этого, Буйдан-Улаан батор, Что Зоодон-гонца во дворец привел, Что его на горе, там, выслушал, Из дворца рассерженным вышел: Он коня оседлал, Он в дорогу собрался, В дальний путь поскакал, В Саганты оказался. Там, где жил-поживал Имеющий слоново-солового коня, Имеющий бело-облачные дороги, Имеющий бело-светлые мысли, Имеющий белую книгу законов, Имеющий бело-ясные желанья, Всем доволен, удовлетворен Дядя Гэсэра Саргал-Ноен. Дорогой длинною утомленный, Сказал Буйдан Саргалу-Ноену: — Если Абай Гэсэр Гал-Нурману руки ремнем не свяжет, Гал-Нурману ноги ремнем не свяжет, К седлу его не привьючит, Уму-разуму не научит, Вниз лицом на землю его не свалит, Вниз затылком на камни его не свалит, Гору на него не взгромоздит, Кости его черные не раздробит, Сами будем сражаться с дьяволом, Сами будем сражаться с хитрым, Или мы такие уж слабые, Или мы такие уж хилые? Богатырский род не ославим, Бедный люд в беде не оставим. Если ж дьяволу поддадимся, Никуда, значит, мы не годимся. Саргал-Ноен не промедлил ни дня, Слоново-солового оседлал коня. Он коня на бело-облачную дорогу выводит, Конь копытами бьет, несется, Море белое ходуном ходит, Реки плещутся, земля трясется, Скачет Саргал-Ноен по важному делу, К золотому дворцу Абая Гэсэра. В золотые, сверкающие ворота он въезжает, Со слоново-солового коня он слезает. Привязывает он коня к серебряно-бисерной коновязи, Делает он все достойно и без боязни. Абай Гэсэр Посещением дяди чрезвычайно польщен, Ради такого почтеннейшего лица Десять золотых свечей зажигает он, Десять серебряных свечей зажигает, Дядю своего гостеприимно встречает. Он навстречу Саргал-Ноену идет, Руку для приветствия подает. Друг на друга любовно глядя, Обнялись они, племянник и дядя. Абай Гэсэр угощенья гостю подносит, В белый дом зайти его просит. Белую овцу для гостя закалывает. Абай Гэсэр напитки гостю подносит, В черный дом зайти его просит. Черную овцу для гостя закалывает. Золотой стол накрывают, Вкусную пищу на него ставят. — Гей вы, — крикнул Гэсэр, — э, гей! Для похода готовь коней! С Гал-Нурманом мы биться будем, Чтобы счастье вернулось к людям. Все оборванное пришейте, Все рассохшееся прибейте, Все развязанное свяжите, Все раскрученное скрутите, Все ослабшее укрепите, Затупившееся заострите. Припасите все, что понадобится.— Тридцать три богатыря, Триста военачальников, Три тысячи оруженосцев Слушают, радуются. Стоящие о том, что стоят, забыли. Сидящие о том, что сидят, забыли. Так сражаться они любили. Приказанье Гэсэр словно выстрелил: «Через трое суток чтобы выступить!» Отложил он всю заботу домашнюю, Стал готовиться он на битву страшную. Приказал Гэсэр первым делом С гладкой шерстью и крепким телом, С ногами тонкими, с костями звонкими, С сухожилиями упругими, с копытами круглыми, Привести гнедого, под цвет огня, Бэльгэнэ — любимейшего коня. Потник шелковый по спине коня Гэсэр расстилает, Седлом из якутского серебра коня седлает. Складчато-серебряный надхвостник, Чтобы седло вперед не сползало, Через круп перебрасывает, Пластинчато-серебряный надгрудник, Чтобы седло назад не сползало, Через грудь перетягивает, Десятиремешковую подпругу застегивает, Двадцатипряжковую подпругу прилаживает, По крупу коня похлопывает, По крутой шее коня поглаживает. Красный повод к луке седла привязывает, Красное кнутовище за подушку седла затыкает, Так коня он в путь собирает. Мнется красный конь, серебром рябя… Теперь остается приготовить себя. Прежде всего Своим тридцати трем баторам Для своих богатырских рук Приказал приготовить боевой свой лук. — Мой лук, — говорит, — возьмите, Семидесятью быками, на семидесяти пнях согните, Тетиву на него натяните.— Семьдесят быков богатыри запрягли, На семидесяти пнях лук согнуть. На семидесяти пнях тетиву натянуть Не смогли. Семьдесят пней, На которых они лук сгибали, С корнями из земли повылетали. Трудились богатыри отчаянно, Несут они лук хозяину. Гэсэр на колени лук положил, Двумя пальцами тетиву защемил, Легко свой несгибаемый лук согнул, Легко ненатягиваемую тетиву натянул. Второй конец тетивы как следует привязал. После этого так, — говорят, — сказал: — Если летом им пользоваться, Очень хороший лук. Если зимой им пользоваться, Незаменимый лук. В любое время им пользоваться, Мой верный лук. После этого Сшитые из восьмидесяти лосиных кож Плотно-черные штаны Он натягивает. Сшитые из восьмидесяти оленьих кож Облегающие унты Ступнями растягивает, Ярко-шелковую накидку На плечи накидывает. Семьдесят медных пуговиц и крючков Силой пальцев своих застегивает, Серебряно-золотой, витой кушак Вокруг себя опоясывает. Его оставшиеся концы Аккуратно с боков запихивает, И оделся Гэсэр и обулся, Перед зеркалом так и сяк повернулся. Повернулся так и сяк, огляделся, Хорошо ли он обулся-оделся. После этого Под семидневным непрерывным дождем Ни разу еще не промокшие, В семидесяти разных битвах-боях Ни разу еще не пробитые, Величиной с квадратное поле, Угольно-черные доспехи На спине у себя закрепляет, Семидесятью стрелами не пробитые, Величиной с округлое поле, Железно-черные доспехи На груди у себя укрепляет. После этого Серебряный, длинный, Величиной с речную долину, Боевой колчан на левый бок прицепил. После этого Девяносто пять стрел За плечами у себя веером укрепил, Так что в холод от них теплее будет, А в жару от них тенистее будет. В руки взял он кремнево-сапфировый щит, Словно солнце сверкает, как гора стоит, Как гора стоит, как дуб шелестит. Похожую на копну травы, Соболиную шапочку на себя надевает, Похожую на пучок травы, Кисточку на шапочке поправляет. После этого, Чтобы голода не чувствовать десять лет, Рот себе паучьим жиром намазал. После этого, Чтобы голода не чувствовать двадцать лет, Губы себе червячьим жиром смазал. После этого Величественным движеньем, Открывая перламутровую хангайскую дверь, На улицу он выходит теперь, Неторопливыми движениями, Не уронив ни пылинки с ног, Переступает мраморный хангайский порог. Медленными движениями, без суеты, По ступенькам серебряным с высоты, Ни разу на лестнице не оступясь, Идет он туда, Где с восьмидесятивосьмью украшениями, С восьмидесятивосьмью драгоценными вкраплениями Стоит серебряно-золотая коновязь. К коновязи он идет с серебряного крыльца, Красный повод отвязывает от серебряного кольца. Ноги свои в серебряные стремена он вдел, В седло из якутского серебра он плотно сел. Тридцать три богатыря вслед за ним идут, Все своих коней боевых берут. После этого, От золотой коновязи по кругу, Цепочкой следуя друг за другом, Слева направо как солнце плавает, Поехали богатыри за победой, за славою. Земля вокруг не истоптана, не изрыта, Идут их кони копыто в копыто, Идут их кони следок в следок, Постепенно поворачивая на восток. Три дня они едут По своей земле, по ханской дороге, Четыре дня они едут По лесной земле, по общей дороге. Дальше едут, дорог не зная, Дальше лежит земля чужая. Доезжают они До серебристо-серебряной горной гряды, Где человеческая нога никогда не ступала, Останавливаются они У черно-черной родниковой воды, Из которой скотина никогда не пивала. Рассаживаются они в кружок на отдых, Вдыхают они чужеземельный воздух, Трубки раскуривают, дымят, О предстоящих подвигах говорят. Когда они Так неторопливо сидели и трубки курили, Когда они Так неторопливо о предстоящих подвигах говорили, Коза Гуран и маленькие косули Перед ними вдалеке промелькнули. Абай Гэсэр хан встрепенулся вдруг, В мгновенье ока схватил свой лук, А козу и косулю стрела поразила, И ту и другую насквозь пронзила. — Если бы, — сказал баторам Гэсэр,— Я их мимо глаз пропустил, Если бы, — объяснил баторам Гэсэр,— Я своевременно стрелу не пустил, Пришлось бы нам возвращаться домой назад,— Так Абай Гэсэр сказал, говорят. Баторы кожу с животных сняли, Как полагается, туши освежевали, На костре изжарили и сварили, Нежного мяса они поели, Еще немного поговорили И вскоре дружно все захрапели, Чтобы утром, проснувшись как можно раньше, В предназначенный путь отправиться дальше.
* * *
В это самое время, Живущий в долине Сагаанты, Имеющий слоново-солового коня, Имеющий бело-облачные дороги, Имеющий бело-светлые мысли, Имеющий белую книгу законов, Имеющий бело-ясные желанья, Всем доволен, удовлетворен, Дядя Гэсэра Саргал-Ноен Забеспокоился под своей безопасной крышей, Встревожился среди полночи, задумался среди дня, Что-то дыханья внука Гэсэра нигде не слышно, Что-то ржанья его гнедого коня, Его Бэльгэна нигде не слышно. Как бы худого чего не вышло. Забеспокоился Саргал-Ноен и без лишнего слова Садится на своего слоново-солового. Дорогу к Гэсэру он доподлинно знает, В мгновение ока во дворец прибывает. Встречает его Алма — Гэсэра жена, С почтеньем выслушивает Саргала она. — Забеспокоился, — говорит Саргал,— Я под своей домашней крышей, Встревожился я в полночь и средь белого дня, Что-то дыханья Гэсэра нигде не слышно, Что-то не слышно ржанья его коня. Приехал узнать я из первых рук, Где сейчас Гэсэр, мой племянник и внук. Алма-Мэргэн подняла на Саргала глаза: — Уехал Гэсэр, а куда, не сказал, Может быть, поехал он на охоту, Или куда душа его захотела. Не женская это забота, Не женское это дело.— Садится Саргал-Ноен на слоново-солового коня, Круг объезжает протяженностью в два дня. То заря восток разукрашивает, То приходит тьма, как положено. Всех расспрашивает Саргал, переспрашивает, След Гэсэра найти не может. Во второй раз садится Саргал на коня, Круг объезжает протяженностью в четыре дня. Небеса то звездами разукрашены, То рассвет настает, как положено. Всех расспрашивает Саргал, переспрашивает, След Гэсэра найти не может. По степной земле, по ханской дороге Три дня он едет, По лесной земле, по общей дороге Шесть дней он едет. Останавливается, дороги не зная, Дальше лежит земля чужая. Тут увидел он след копыта, Вся земля глубоко изрыта. Там, где были холмы и горы, Оказались ямы и долы, Где бугор был, там, смотришь, впадина, Возгорелось тут сердце дядино. За правую сторону повода он потянул, По правому боку плеткой коня он стегнул, Взвился конь на дыбы, полетел как птица, Красная пыль за конем клубится. Мчится конь, над землей расстилается, Желтая пыль за конем поднимается. От красной пыли на земле темно стало, Желтая пыль небо запеленала. Между тем, Абай Гэсэр на гнедом коне Остановился и баторам своим говорит: — Это слышится мне или чудится мне, За спиной у нас — стук копыт. Вы не слышите разве сзади — Шумно дышит Саргал — мой дядя? Все назад вы оборотитесь И в туманную даль вглядитесь. Все что видно в дали туманной, Доложите мне без обмана.— Поглядели баторы назад И Гэсэру так говорят: — Конь слоново-соловый мчится, Красно-желтая пыль клубится, Небеса она застилает, Нас Саргал-Ноен настигает. Абай Гэсэр тотчас спешился, У Гэсэра на сердце весело. Из-под широкой ладони глядя, С нетерпением ждет он дядю. Вот догнал Саргал-Ноен внука, Подает ему свою руку, Его ласково обнимает, На словах же горько пеняет: — Вот что значит молодо-зелено, Разве так заветами велено? Уходя в пределы чужой земли, Почему вы меня, старика, обошли? Почему вы мне ничего не сказали, Почему вы меня с собой не взяли? Отвечает Гэсэр: — Не ругай ты нас, Мы идем выполнять твой же наказ. В начале Хонин-Хото — восточной страны, Мы источник бедствий найти должны. В стране, Где деревья с корнями выдернуты, В стране, Где все наизнанку вывернуто, В стране холодной, в стране бесплодной, В стране бестравной, в стране бесславной, Где река под тремя преградами Проскальзывает тремя водопадами, В стране, где ветер, в стране, где тьма Появился дьявол Гал-Нурман. На спине у дьявола десять тысяч глаз, На темени у дьявола — особенный глаз. Этот глаз округл, этот глаз велик, Изо рта торчит особенный клык. Жар напускает он иссушающий, Пожар напускает он пожирающий, Болезни людей и скот косят, Люди плачут и голосят. Северные народы Десятками тысяч гибнут. Южные народы Сотнями тысяч гибнут. Должны мы людей защитить-спасти, Чтоб могли они мирно свой скот пасти, Чтоб могли они опять веселиться, Чтоб смогли они опять расплодиться, Корней дьявольских не бояться, Красотой земли наслаждаться. — Это правильно вы все делаете,— Говорит Гэсэру Саргал-Ноен,— Но почему же дядя с думами белыми Оказался тобой стороной обойден? — А затем я тебя не взял с собой, А затем ты сейчас же вернись домой, Что должен кто-то и дома жить, Что должен дома порядок быть. Вдруг болезни на людей или скот нападут, Вдруг другие напасти нас найдут, Вдруг враги подойдут, войной грозя, На Хара-Зотана положиться нельзя. Нет, должен кто-то за домом смотреть, Должен огонь в очагах гореть, К тому я веду всю эту речь, Что должен ты вернуться, чтоб дом беречь. А чтоб знал ты, где я и что я делаю, Отдаю я тебе рубашку нательную, Рубашку шелковую, рубашку белую, Не снимай ее и в постели ты. Если буду я стрелой поражен, Если буду я врагом побежден, Рубашка белая эта тотчас Почернеет вся, превратится в клочья. Если же буду я врага побеждать, То не надо ее ни мыть, ни стирать. Если я врага в бою одолею, Станет она еще белее. Саргал-Ноен Рубашку надел через голову, Саргал-Ноен Напутственное слово промолвил: — Всех врагов побеждай, Дьявола сокруши, Задуманное осуществляй, Начатое заверши.— Такие слова на прощанье сказал, Возвращаясь домой Ноен-Саргал. После этого Абай Гэсэр с тридцатью тремя баторами Дальше поехал во враждебную сторону. В бездорожных местах дорогу торя, Холмы превращая в низины, а горы в ямы. Едут с Гэсэром тридцать три богатыря, Никуда не сворачивая, едут прямо. И хотя просторы земли широки, И нисколько они не сужаются, И хотя дороги-пути далеки, Все же к цели воины приближаются. Когда пестрая сорока над лесом стрекочет, Зимние месяцы обозначает, Абай Гэсэр остановиться не хочет, Лисью шапку на голову надевает. Когда золотой соловей над озером заливается, Летние месяцы обозначает, Абай Гэсэр по-летнему одевается, Халат расстегивает, грудь открывает. Рыся — рысит, Несясь — несется, Грозя — грозит, Смеясь — смеется. Так достигли они страны, Где деревья все с корнями выдернуты, Достигли они стороны, Где все наизнанку вывернуто, Хонин-Хото там страна была. Пустынна и безводна лежала она, Постоянно там было ветрено, А травы никакой там не было. Проскальзывая под тремя преградами, Текла там река с тремя водопадами, В той стране, где холод, в стране, где тьма, Обитает дьявол Гал-Нурман. Достигнув этой страны печальной, Земли окраинной, изначальной, Абай Гэсэр и его баторы Поднялись на большую двуглавую гору. Поглядели они оттуда во все концы И видят Гала-Нурмана зданья-дворцы. Горы издали кажутся кочками, Зданья издали кажутся точками. Поглядели они с горы вперед и назад, Владенья дьявола лежат как на блюдце. Стада внизу муравьями кишат, Люди внизу комарами толкутся. Стада и люди — тайги черней. Спрашивает Гэсэр у своих богатырей: — Друзья, баторы, смотрите, вот Пришли мы в землю, где дьявол живет. Никому еще он не позволил через эту землю пройти, Никому не позволил и ползком проползти, Никому не позволил на коне перескакнуть, Никому не позволил мышью прошмыгнуть. Как же теперь нам, баторы, быть, Как же нам дверь войны открыть? Что нам в начале войны сказать, Как нам начало с концом связать? — Стоят баторы, переминаются, Посоветовать ничего не решаются. Тогда Абай Гэсэр слово берет И такой приказ отдает: — Начнем с начала, а не с конца. Пускай отправятся два бойца. Чтобы они табун лошадей отбили, Двум табунщикам головы прострелили, Простреленных табунщиков к лошадям привьючили И отправили к Гал-Нурману могучему. А сам табун пусть пригонят сюда, Хорошая будет для нас еда. Посланные баторы — Буйдан-Улаан батор да Эржэн-Шумаан батор — Словно камни брошенные прошуршали, В одно мгновенье из глаз пропали, Табун лошадей они отбили, Двум табунщикам головы прострелили. Приторочили их к лошадям, подняв с земли, Но оставили им голос, чтобы говорить могли, С притороченными к седлам ножами Побежали к ханскому дому лошади. А табун лошадей угнали в горы, Где остались в ожиданье другие баторы, Вокруг костра все баторы сели, Очень славно они поели. Между тем, С простреленными табунщиками Лошади, на свободу отпущенные, Прибежали к ханскому дворцу без боязни И остановились около коновязи. Гал-Нурман, из дворца роскошного выйдя, Простреленных табунщиков тотчас увидел, Задыхаясь от обиды и гнева, Закричал он направо, закричал он налево: — Кто прострелил их, имя мое черня? Кто осмелился выйти против меня?— Прибежали к нему два батора-сторожа. Спросил он у них еще строже: — Кто осмелился имя мое чернить, Моим табунщикам головы прострелить? — Сторожа ему все рассказали, Как узлы на веревке развязали: — Два батора табун лошадей отбили, Двум табунщикам головы прострелили. Гикнув: — Пусть попробуют нас догнать! — Крикнув: — Пусть попробуют лошадей отнять! — Угнали табун на двуглавую гору, Но не знаем, откуда взялись баторы. Гал-Нурман повесить сторожей приказал, Во дворец пошел, прародительскую книгу взял. Имеющей власть правой рукой Праматеринскую книгу листает, Имеющей силу левой рукой Праотцовскую книгу листает. Листает он ее при свете луны, Все буковки в книге ему видны. Листает он ее при солнечном свете, Каждая буковка на примете. Пальцем он по книжным страницам водит, Нехорошие известия в книге находит: «На землю пятидесяти пяти небесных долин Абай Гэсэр хан спустился, С указанием из пяти священнейших книг Он спустился, Превратить вечность в единый миг Он спустился, С заданием благополучие возвратить Он спустился, С заданьем порядок восстановить Он спустился, С желанием веселие возродить Он спустился, С мечтаньем всю нечисть истребить Он спустился, С надеждой успокоить людей земных Он спустился, С решеньем счастливыми сделать их Он спустился, С мудростью для семидесяти мудрецов Он спустился, С основой для семидесяти языков Он спустился. И что теперь этот хан И с ним тридцать три батора Прибыли на двуглавую гору». После этого Гал-Нурман книгу продолжает листать, Пальцем по строчкам водя, продолжает читать, То, что ему нужно, продолжает искать. Книга тайную тайну ему открыла: Сравнение силы его и Гэсэра силы. Оказывается, Сила двух рук Гэсэра Четырем поднебесным силам равна, Сила двух ног Гэсэра Четырем преисподним силам равна, Сила груди Гэсэра Четырем наземным силам равна, Число его превращений — двести, Число его волшебств сто и два… Радуется Гал-Нурман такой вести, Ликует мохнатая голова. Потому что Сила двух его рук Восьми поднебесным силам равна, Сила двух его ног Восьми преисподним силам равна, Сила его груди Восьми наземным силам равна, А число его превращений — две тысячи, А число его волшебств Три тысячи триста тридцать три… — Ну, — грозится он Гэсэру, — смотри! Он, Гал-Нурман, Был уж в облике мужа, А Гэсэр сидел еще в пеленках и в луже. Он, Гал-Нурман, Уже воюет и скачет, А Гэсэр еще сопливый и плачет. Конь Гал-Нурмана, Хоть небожителям подавай великим. А Бэльгэн у Гэсэра жеребеночком взбрыкивает. После этого велел Гал-Нурман, Чтобы пришел к нему батор Манзан-Шуумар. Пришедшему Манзан батору Объясняет без лишнего разговора: — Абай Гэсэр хан Великое вечное море Манзан Простым водопоем сделал. Великую долину Моорэн, Где трава колышется выше колен, Обыкновенным пастбищем сделал. А теперь Он войной на нас ополчился, На вершине двуглавой горы остановился. Ты, Манзан-Шуумар, батор верный мой, Метни-ка жребий наш золотой. Если жребий орлом к земле упадет, То Абай Гэсэр меня побьет, Если жребий упадет орлом к небесам, То Абая Гэсэра побью я сам.— С большого пальца жребий полетел, закрутился, С большого ногтя жребий полетел, завертелся, Манзан батор на колени перед ним опустился, В упавший жребий пристально он вгляделся. Поднял голову он в испуге, Изогнулись бровей его дуги. — О, хан мой, жребий наш о том говорит, Что Абай Гэсэр тебя победит. Упал наш жребий лицевой стороной вниз, В предстоящей битве Гэсэра ты берегись. Гал-Нурман, дьявол, челюсти сжал, Вторично жребий метнуть приказал. Жребий вверх полетел, закрутился. Жребий к облакам полетел, завертелся, На землю жаворонком опустился. Манзан-Шуумар в него вгляделся. — О, Гал-Нурман, о хан досточтимый мой, Нехорошо нам жребий упал золотой. Лицом к земле наш жребий лежит, Абай Гэсэр тебя победит.— Волосы у Гал-Нурмана поднялись дыбом, Челюстями он заскрипел с дымом. Говорил он, помня предсказания книжные: — Несчастье преодолеть пытаются трижды. Метни-ка нам жребий еще ты раз, Посмотрим, что он скажет сейчас. Жребий вверх полетел, закрутился, В небеса полетел, завертелся, Падучей звездочкой опустился. Манзан-Шуумар в него вгляделся, Вгляделся пристально, задрожал, Сам в испуге на землю упал. — О, Гал-Нурман, о великий хан, Поверь мне, жребий — один обман. В третий раз говорит он одно и то же: Абай Гэсэр тебя превозможет. Схватил Гал-Нурман предсказателя за ноги, О землю шваркнул, закинул на небо. Упал Гал-Нурман На железную черную кровать, Стал зубами скрипеть, волосы на себе рвать. Два батора пришли его утешить: — Ведь у Гэсэра сила двух рук Четырем поднебесным силам равна, А сила твоих двух рук Восьми поднебесным силам равна. Ведь у Гэсэра сила двух ног Четырем преисподним силам равна, А сила твоих двух ног Восьми преисподним силам равна. Ведь у Гэсэра сила груди Четырем наземным силам равна, А у тебя сила груди Восьми наземным силам равна, Ведь число его превращений — двести, А число твоих превращений — две тысячи, Ведь число его волшебств сто и два, А число твоих волшебств три тысячи триста тридцать три, Как мальчишку сможешь его ты высечь, Вставай с кровати, слезы утри.— Так баторы утешили Гал-Нурмана, Злобного дьявола, черного хана. Стал на радостях дьявол прыгать-скакать, Железную, черную продавил кровать. Начал Гал-Нурман приготовляться к сраженью, Проверяет он оружие, снаряженье. Поднялся он на высокую южную гору, Поглядеть издалека на Гэсэра батора. Смотрит он вдаль из-под широкой ладони — Где Абай Гэсэр, где его баторы, где кони, А глаза у дьявола заволакивает словно бы дымом, А волосы у дьявола становятся дыбом, А кровь по жилам словно бы остывает-густеет, А голова от страха словно бы пустеет. А между тем, чтобы сражение выиграть, Надо ведь какую-нибудь хитрость выдумать. Думает Гал-Нурман, на горе стоя, Принимает он решенье простое. Первое его было действие — Совершил он большое молебствие. Видели окрестные горы, Слышала вся тайга, Как совершал он молебствие — тайлга. Затем, Чтобы ублажать Абая Гэсэра, Чтобы размягчить его кости, Усластить его тело, Самых нежных жеребяток с собою взял он, Самые сладкие напитки с собою взял он, Весь сияющий в золоте и серебре, Сам поехал к двуглавой горе. У подножья горы лес с корнями он вырывает, Белое просо на землю он рассыпает, Совершает он вторично молебствие, Посылает он Гэсэру приветствие. Посылает напитки и жеребят, Гэсэр с баторами пьют и едят. Наедаются они так, что не скажешь — мало, Напиваются они так, что не скажешь — плохо, Кровь у них разогрелась и заиграла, Сердца размякли, душа оглохла. А Гал-Нурман И его шестьдесят шесть баторов Тем временем, не теряя ума, Поднимаются на двуглавую гору, Поднимаются они все на вершину, Встречаются с Гэсэром и его дружиной. Говорятся на вершине речи не громкие, Сверкают на вершине доспехи яркие, Серебряные стремена друг о дружку шоркнули, Стальные мечи друг о дружку звякнули. Один батор к другому навстречу идет, Один батор другому руку для приветствия подает, Почтительно они друг с другом здороваются, Руки крепко соединяют, С употреблением красивых слов Искусный разговор начинают. Каждый многое знает, По очереди говорит каждый, О старом повспоминают, О новом рассажут. То, что прежде древнего проистекло, выясняют, То, что позже нового проистекло, объясняют. Пьют они черную водку арзу, Пока на чистой воде сметана не настоится, Пьют они черную водку харзу, Пока на голом камне трава не уродится. Напиваются они так, что не скажешь — мало, Наедаются они так, что не скажешь — плохо. Кровь у них разогрелась и заиграла, Сердца размякли, душа оглохла. После этого Гал-Нурман смело Переходит к главному делу: — Я в твою молочную пищу Пальцы свои не макал. Я в твою мясную пищу Руки свои не запускал. В стремена твоих коней Я ноги свои не ставил. На порогах, возле твоих дверей, Я мусора не оставил, За что же ко мне придираться, За что же на меня ополчаться? Это наши отцы меж собой воевали, Это наши матери меж собой враждовали, Какие мысли вынашивая, К ханству пришел ты нашему: Или, мстителем себя возомня. Ты войной пошел на меня? — Не ради старой мести Я отправился в этот большой поход, Но дело чести Заступиться за несчастный, бедный народ. Зачем ты жаром Земли наши опустошаешь? Зачем пожаром Все живое ты пожираешь? Где травы цвели — там пепел лежит, Где деревья росли — там зола лежит. Болезни, о которых никто не слыхал, Людей косят, Болезни, о которых никто не знал, Стада косят. Люди плачут и голосят, Северные народы Десятками тысяч гибнут, Южные народы Сотнями тысяч гибнут. Окутали землю туман и тьма, Вот что ты наделал, Гал-Нурман! Должен я за людей заступиться, Должен я с тобой, Гал-Нурман, сразиться. Гал-Нурман в досаде махнул рукою: — Ладно, оставлю я ваших людей в покое, Чтобы чистой стала в реках вода, Чтобы мирно паслись на лугу стада, Чтобы люди могли опять веселиться, Чтобы люди смогли опять расплодиться, Чтобы козней моих могли не бояться, Красотой земли наслаждаться, Ради этого не следует нам сражаться. Пусть считают люди, что я жесток, Что страшнее меня никого уж нет, Нашей битве не пришел еще срок, Надо ждать еще девять лет. Тридцать три батора Абая Гэсэра Отошли в сторонку и кругом сели. Сидят они, совещаются, В словопрениях упражняются. К Абаю Гэсэру, приняв решенье, Посылают батора Нээхэр-Эмшена. «Если уж сошлись два великих хана, Если уж съехались их дружины, Разъезжаться попусту было бы странно, С двух сторон двух баторов выбрать должны мы, Пусть они между собою поборются, А два хана великих на том успокоются». Абай Гэсэр хан И Гал-Нурман Решение это правильным посчитали, К интересному зрелищу готовиться стали. С одной стороны выбран Буйдан-Улаан батор. С другой стороны выбран Гани-Галзуу батор. Один из тридцати трех богатырей, Другой из шестидесяти шести богатырей. Чья рука верней, чья сабля острей, Сейчас они всем покажут, А пока они важно похаживают, Оба они перед схваткой разделись, Оба приготовились-разогрелись. Никто не моргнул и глазом, Как две сабли взметнулись разом. Разъехались они на расстояние дня, Каждый из них пришпорил коня. Налетели они друг на друга с разгона, Сабли у них схлестнулись со звоном. Из-за равной удали бойцы не сдаются, Из-за равной ловкости не качаются. Бесконечное время бьются, А схватка все не кончается. Но Гани-Галзуу момент улучил В середине жестокой схватки, На противника в бешенстве наскочил, Разрубил его от ключицы до пятки. Разрубил он вдоль его тело, Только сердце сталь не задела. То не травы росой обливаются, Половинки тела слипаются. То не солнышко поднимается ввысь, Половинки тела опять срослись. Сила прежняя в прежнем теле, Сабли вновь у них зазвенели. Буйдан-Улаан, Что на две части едва не развалился, Буйдан-Улаан, Что снова соединился, Чрезмерно осерчал и разгорячился, Сабля его хангайская просвистела. Не стал он противника рубить вдоль тела, А махнул он саблей своей поперек, Шею срезал он, как травы стебелек. Срезал он голову и поддел ее Острой саблей на острие. К Гал-Нурману с подарком таким подошел, И голову черную и кудлатую Бросил сидящему дьяволу на подол Белого праздничного халата. Больше голова ничего уж не скажет, Коса раскрутилась длиною в сажень. Гал-Нурман Вскочил и рассвирепел, Гал-Нурман Раскраснелся и засопел. Налетел он, от злости серый, На сидящего рядом Абая Гэсэра. Брызжет слюной, кричит сердито, Скрипит зубами, словно в бою. — Если не убьешь своего бандита, Я собственноручно его убью! Но Абай Гэсэр — благородный хан, Сказал: «Батора в обиду не дам. Схватка у них была честной, А если двоим на земле нам тесно, Будем биться без лишнего разговору, Затем я и пришел на двуглавую гору». Гал-Нурман после этих слов Завертел косыми глазами зло, Крутит зрачками то вверх, то вниз, Без смертельной схватки не обойтись. Два хана встают на дорогу мести, Гору, как нитка клубок, обвивают, Гору, как перевернутый горшок, обегают. Ищут для схватки подходящее место, Хорошее место они выбирают. Роют землю яростно, как изюбри, Наклоняют головы, словно зубры. Зубы скалят они, как волки, Налетают друг на друга, как соколы. Вселенная гудит и ходит волнами От низкой земли до неба высокого. Сун — великое море Волнуется и дрожит. Сумбэр — великая скала Сотрясается, дребезжит. Времена перепутались меж собой, Истоия вся пошла вразнобой. С севера туча шла, С дороги сбилась. С дороги сбилась. Южная туча шла; Остановилась. Все черное закипело и заострилось, Все белое перемешалось, Все серое встрепенулось, Все синее расплескалось, Все зеленое перевернулось. Из-за равной удали они не сдаются, Из-за равной силы они не качаются. Семь дней они бьются, А схватка все не кончается. Мясо друг у друга со спины выдирают, Мясо друг у друга с груди выгрызают. Мясо вокруг лежит, как горы, Прилетают с севера черные вороны На целый день и на целую ночь, Мясо в клювах уносят прочь. «Истекая ручьями кровавыми, Пусть дерутся бойцы на равных»,— Так летают вороны, каркая, Продолжается схватка жаркая, Передними голубыми зубами Мясо из спины выгрызается, Десятью белыми пальцами Мясо из груди вырывается. Красные ручьи по земле текут, Красные горы вокруг растут. Красная кровь растекается, Черная кровь сгущается. Наползают бойцы друг на друга тучами, Кости вокруг валяются кучами. Вдруг Гал-Нурман момент улучил В середине жестокой схватки. На Гэсэра в бешенстве наскочил, Разрубил его от ключицы до пятки. Разрубил он с хрястом наискосок его тело, Но за сердце красное сталь не задела. То не травы на рассвете качаются, Половинки тела слипаются. Каменем черным и каменем белым Соединились две части тела. Тут Абай Гэсэр момент улучил, В середине жестокой схватки На Гал-Нурмана яростно наскочил. Разрубил его от ключицы до пятки. Разрубил он черту наискось его тело, Но за сердце черное сталь не задела. Черные вороны улетают ввысь, Половинки тела опять срослись. Говорят друг другу баторы: — Не решить нам саблями спора, Кому живу быть, кому мертвым лечь. Мы решим теперь силой рук и плеч. Из-за равной удали они не сдаются, Из-за равной ловкости не качаются. Девять дней беспрерывно бьются, А схватка все не кончается. Потом они оба устали биться, Разошлись отдохнуть, поесть, подкрепиться. Разошлись они до времени, до поры, По двум вершинам двуглавой горы. А надо сказать, что пока ханы сражались, Их баторы тоже не прохлаждались. Внизу, у горы подножия Собрались они все во множестве. Абая Гэсэра богатырей тридцать три Да Гал-Нурмана богатырей шестьдесят шесть, Тоже не успевали ни попить, ни поесть. Теперь и для них неожиданно вышла Небольшая хоть передышка. Собрались вокруг Гэсэра его богатыри, Смотрят, а их не тридцать три. Пересчитали снова, не поверив сперва, Опять получается тридцать два. Кто же остался на поле боя Со своей отчаянной головою? Видят, Мчится к вершине от подножия гор Отставший Эржэн-Шуумар батор. На вершину горы он с разгону выскочил, Светло-синий конь его кровью выпачкан. Кружит Эржэн по площади, не слезая с коня, Четвертинку зажаренной лошади пожирает с копья. — Эй, вы, — кричит он,— Рассиживаться не время, Если сейчас же не нападем, Одолеет нас чертово племя. Я, Эржэн-Шуумар, В бою про сон забывающий, Я, Эржэн-Шуумар, На ходу желудок свой набивающий, Вам говорю я сам, Надо бой продолжать, если бой уж начат.— Тридцать три богатыря, еду побросав, За Эржэн-Шуумаром скачут. В это же время Хангайские горы закачало и затрясло. Это Гал-Нурман ноги вдел в стремя И сел в седло. Сладко оно или не сладко, Продолжается между ханами схватка. Кидаются ханы то вверх, то вниз, Пытаются друг у друга мясо грызть. Начинают они друг друга мять, Пытаются друг у друга мясо рвать. Начинают они вертеться, юлить, Пытаются друг у друга кровь пролить. Набрасываются они друг на друга со злостью, Пытаются раскидать друг у друга кости. Но мяса уж ворону поклевать не найдется, Но мяса уж сороке поклевать не наберется, Костей не находится, кровь не льется. В это время Гал-Нурман, дьявол-хан, Руками железными, твердыми, Злостью бешеной обуян, То тянет Гэсэра, то дергает, Когда тянет — за поджилки хватается, Когда дергает — до пяток добирается. Когда назад его толкать станет, Тот задом до земли достает. Когда вперед его тянуть станет, Тот коленки гнет. Когда назад он Гэсэра толкает, Тот на заднюю полу халата наступает. Когда дергает его он обратно, Тот наступает на переднюю полу халата. Из-за того, что не прошло девяти положенных лет, У Гэсэра для схватки сил еще нет. Ухватиться он за дьявола хочет, А не хватается. Толкнуть он дьявола хочет, А не толкается. Поднять он дьявола хочет, А не поднимается. Победить он дьявола хочет, А не побеждается. Силы его кончаются. Белые зубы его Как будто чернеют, Ясные глаза его Как будто мутнеют. Сильные руки его Как будто немеют. Буйдан-Улаан батору Смотреть на все на это невмочь, Вопреки порядку и уговору Хочет он Гэсэру помочь. Две полы своего халата За кушак заткнув, Два рукава своего халата До локтей завернув, Подскочил он к дьяволу сзади И за правую коленку его ухватил. Но дьявол, не оборачиваясь, не глядя, Лягнулся что было сил, Наградил он батора таким пинком, Что на три версты тот отлетел кувырком. Но опять подскочил он к дьяволу сзади, За левую коленку его ухватил. Левой ногой, не оборачиваясь, не глядя, Лягнулся дьявол, что было сил. Отлетел Буйдан-Улаан на четыре версты, Пыл его поостыл. В это самое время, О котором идет у нас речь, В это самое время, О котором рассказу нашему течь, По пятидесяти пяти небесным долинам, По тропинке ровной, по тропинке длинной, Пониже звезд, повыше земли Два внука Хана Хурмаса шли. Шли они просто так, гуляли, Забот никаких не знали. Шли они по тому небесному шву, Откуда видно и земли и небес синеву. Одного внука звали Айзай, Другого внука звали Муузай. Приоткрыли они один небесный край И, глядя в узкую щелку вниз, Разглядывать землю принялись. Интересно им посмотреть, что на земле делается, Все они разглядеть на земле надеются. И вот они видят, удивлены, Что на краю Хонин-Хото, восточной страны, В стране, Где все деревья с корнями выдернуты, В стране, Где все наизнанку вывернуто, В стране холодной, в стране бесплодной, В стране бестравной, в стране бесправной, Где река под тремя преградами Проскальзывает тремя водопадами, В стране, где ветер, в стране, где тьма, Бьется их дядя Абай Гэсэр с дьяволом Гал-Нурман. Смотрят внуки в четыре глаза И глазам не верят. Дядя их с каждым часом В этой схватке слабеет. Ухватиться он за дьявола хочет, А у него не хватается, Толкнуть он дьявола хочет, А у него не толкается. Силы его кончаются. Сильные руки его Как будто немеют, Белые зубы его Как будто чернеют. Ясные глаза его Как будто мутнеют. Увидев это, Айзай и Муузай домой Немедленно побежали, Деду Хану Хурмасу наперебой Обо всем рассказали: — Делать нам было нечего, Играли мы дружно, весело. Шли мы тропинкой длинной Посреди небесной долины. Один небесный краешек отогнули И на землю вниз заглянули. Интересно нам было, как люди живут, Скотину пасут, пищу жуют. Увидели мы, что в одной пустынной стране, В засушливой ветреной стороне, Где деревья с корнями выдернуты, Где все наизнанку вывернуто, Где река под тремя преградами Проскальзывает тремя водопадами. В стране, где холод, в стране, где тьма, Сражаются наш дядя и Гал-Нурман. Да, Абай Гэсэр там сражается, Но силы у него уж кончаются. Услыхав от внучат подобный рассказ, На коня вскочил Хан Хурмас. С белыми мыслями в белом уме Скачет он к бабушке Манзан-Гурмэ. Коня к коновязи привязывает, О случившемся несчастьи рассказывает. О том рассказывает, что недалеко от востока, Абай Гэсэр не выдержав срока, Девяти положенных лет не выждав, С Гал-Нурманом сражаться вышел. А теперь козленком он верещит, А теперь ягненком он блеет. В руках у дьявола по швам трещит, С каждым часом слабеет. Сам он в возрасте малого ребенка, Конь его в возрасте жеребенка. Гал-Нурман из него веревки вьет, Крутит, вертит, о землю бьет. Бабушка, сидящая С серебряной чашей в руках, Бабушка, следящая За всеми звездами в небесах, Бабушка, опирающаяся На множество горных вершин, Бабушка, обозревающая Множество небесных долин, Бабушка, Звездные книги читающая, Бабушка, Все швы во вселенной сшивающая, Бабушка, Держащая все тайны в уме, Великая бабушка Манзан-Гурмэ, Умела сразу за дело браться, Вызывает она Гэсэрова братца. На коне соколино-сером Примчался Заса-Мэргэн, брат Гэсэра. Дает ему бабушка белыми руками С конскую голову алмазный камень, Камень священный, камень мерцающий, В любую цель без промаха попадающий. — Заса-Мэргэн, мой надежный внук, Возьми этот камень из добрых рук. На седьмую земную твердь Ты скорее скачи теперь На коне соколино-сером, Помоги ты брату Гэсэру. Заса-Мэргэн немедленно отправляется, До двери между небом и землей добирается. За дверь тихонечко потянул, Приоткрыл и вниз заглянул. Видит он, что в стране холодной, Видит он, что в стране бесплодной, Видит он, что в стране бестравной, Видит он, что в стране бесправной, Где деревья с корнями выдернуты И где все наизнанку вывернуто, Где великая сушь и тьма, Побеждает Гэсэра Гал-Нурман. Руки, ноги у Гэсэра слабеют, Жилы его вот-вот лопнут, Помочь ему никто не успеет, Гал-Нурман его слопает. Пока доскачешь до земли от неба, Абая Гэсэра — как и не было. Берет Заса-Мэргэн двумя руками С лошадиную голову алмазный камень, Камень священный, камень мерцающий, В любую цель без промаха попадающий. Над камнем Заса-Мэргэн батор Произносит шепотом наговор: — Звездный глаз, На черную землю лети. Синий алмаз, В черную голову попади. Если не сумеешь Ты в цель попасть, Никогда не посмеешь Нигде упасть. Будешь ты вечно По вселенной летать, В пустоте бесконечно Будешь сверкать. Большим пальцем закрученный, Указательным пальцем пущенный, Полетел камень на землю, вниз, Послышался шум, послышался свист. Словно лось ревет, Словно бык рычит, Словно стрела поет, Словно выпь кричит. Удаляется камень летящий, Удаляется камень шуршащий, Удаляется камень мерцающий, В любую цель попадающий. Улетает камень в земной предел, Где дьявол Гэсэра совсем одолел. Вперед дергает — Лбом о землю его ударяет, Назад толкает, Затылком о камни его ударяет. Абая Гэсэра хана Побежденным он посчитал, Земные темные страны Себе подвластными посчитал, Несчастных земных людей Своими жертвами посчитал. Прекрасных земных зверей Обреченными посчитал. А между тем он слышит, Что воздух над ним содрогается, А между тем он слышит, Что земля под ним сотрясается. Словно лось ревет, Словно бык рычит, Словно стрела поет, Словно выпь кричит. Приближается камень летящий, Приближается камень шуршащий, Приближается камень мерцающий. В любую цель попадающий. Поворачивает дьявол коня, От камня мчится, как от огня. Но конь стрелы не быстрее, Ладонь меча не острее. Куда бы ни мчался дьявол, страхом гоним, Священный камень летит за ним, Летит по следу священный камень, Бегущего дьявола настигая, И попадает ему как раз На черном темени в мерзкий глаз. Вместе с глазом, единственным, мерзким, Всю голову камень разбивает вдребезги. На просторном белом поле Падает дьявол, взвыв от боли. Валяется дьявол уже не дыша, Около белой березы — Тамша. До северной высокой горы головой касается, В южную гору ногами упирается. А Заса-Мэргэн батор, не теряя ни мгновенья, Около брата Гэсэра опускается на колени. Видит, что жилы его истончились, Видит, что кости его оголились, Видит, что сердце едва-едва трепыхается, Видит, что брат его вот-вот скончается. Говорит Заса-Мэргэн: «Поднимайся, брат, Спасти тебя я был очень рад. Имеющий старшего брата, Старшим братом спасен будет, Имеющий младшего брата, Младшим братом спасен будет, Только мертвого уж никто не разбудит». Заса-Мэргэн, на Гэсэра с любовью глядя, Всячески брата голубит и гладит, Вверх на небо поглядит — улыбнется, Вниз на землю поглядит — засмеется. Выбрал он из всех стад молодую кобылу, У которой жиру на восемь пальцев было, Накормили Гэсэра кобыльим жиром, Жизнь у него побежала по жилам. Горячая кровь заструилась под кожей, Абай Гэсэр хан тотчас ожил. Моментально он исцелился, Вместе с братом развеселился. Отправились оба брата и их баторы В поле белое на просторы. Поглядеть, как дьявол валяется не дыша, Возле белой березы — Тамша. Как Он северной горы головой касается, Как он в южную гору ногами упирается. Решили они, что если хозяин убит, То убить и коня обычай велит. Убили коня два брата, два хана, Положили коня возле Гал-Нурмана. После этого Сухих деревьев они надрали, Сухих деревьев насобирали. Обложили дровами и дьявола и его коня, Поднесли к дровам живого огня. После этого Из осины лопату сделали, Золу и пепел по ветру развеяли. С юга пришедший ветер золу на север унес, С севера пришедший ветер пепел на юг унес, Угли и головешки пошли вразброс. Покончив с дьяволом наконец, Пошли оба хана в его дворец, Оба они впереди идут, Своих баторов за собой ведут. Во дворце, сверкающе-блистающем, Во дворце, величием поражающем, Нашли они Гал-Нурмана опустевший трон. Но еще они там нашли Да и глаз оторвать не могли Красавицу Галдай-Гоохон. У черного дьявола наложницей она была, Во дворце у дьявола как царица жила. Заса-Мэргэн на нее лишь взглянуть успел, Сразу же от любви побелел, как мел. В наложницу дьявола и царицу С первого взгляда сумел влюбиться. Но прельстился царицей не один только хан, Задрожал от любви и Буйдан-Улаан. Во дворце началось веселье, Все баторы буйны от хмеля, Все гуляют, поют, веселятся, Лишь два хана друг на друга косятся. Между ними спор не решен, Кому достанется Галдай-Гоохон. Между тем, самой-то красавице Эта распря меж ханами нравится, Она радуется и душой веселится: Может, в драку у них спор разгорится. Как увидел это Абай Гэсэр, На ханский трон торжественно сел. Щеки надул он сердито, На спорящих с гневом глядит он, Говорит он сердито брату батора, Затеявших из-за женщины ссору: — С наложницей дьявола с какой это стати Сын Хана Хурмаса собирается спать? С любовницей дьявола с каких это пор Собирается тешиться белый батор? Тут из ножен меч, что всегда при нем, Сам собой выскочил мигом И показывает своим острием На старинную, священную книгу. Сам меч переворачивает страницы, Глядит Гэсэр в книгу и диву дивится. «Если эту женщину, — там написано, — вы не убили, Значит, и дьявола не победили. Не победили вы дьявола грозного, Спохватитесь, да будет уж поздно». Узнав про такое дело, Абай-Гэсэр с места срывается, Решительными шагами, смело, Идет он в покои красавицы. С невольным восхищением смотрит он На гибкую, плавную Галдай-Гоохон. Да, двигается она гибко, Да, ходит она плавно, Но пока что она не погибла, А это для Гэсэра — главное. Вся она, Как зелень солнцем просвеченная, При виде ее Ягнята от удовольствия блеют, Встречает она Абая Гэсэра сердечно, Очарованный ею Абай Гэсэр немеет. Но как только она показала спину, Абай Гэсэр меч потихоньку вынул, Свой царственный меч из ножен извлек И перерубил он красавицу поперек. Из чрева женщины, надвое перерезанной, Недоношенный ребенок выпал железный. Шестимесячный выпал плод недоносок, Говорит он Гэсэру голосом жестким: — Недоношенным вы меня из чрева освободили, Себя жалко. Красивую женщину вы пополам разрубили, Мать жалко. Гал-Нурмана преждевременно вы убили, Отца жалко. Если бы родился я, когда полагается, Затравил бы тебя, как серого зайца. Одной бы рукой тебя я сжал, В кулаке раздавил бы в избытке силы. Вот почему теперь мне жалко, Что мать меня в чреве не доносила. Но вы не радуйтесь раньше времени, Все равно я вырасту и вас отыщу, Железную ногу вдену в стремя, За отца, за мать, за себя отомщу. Между тем Заса-Мэргэн на брата обиделся, Нашел он красавицу, братом убитую. — Уйду, — говорит, — и больше мы не увидимся, На помощь мою теперь не рассчитывай. Не живут вместе орлы и вороны, Разойдутся наши следы в разные стороны. Но Абай Гэсэр брата удерживает, Железного младенца ему показывает. — Уезжай, если хочешь, брат мой, но прежде Одно условие тебе высказываю. Если этого недоноска ты сумеешь убить, То мать его тотчас же обещаю я оживить. — Почему не убить? Или руки мои ослабли?— Заса-Мэргэн размахнулся саблей, Железного младенца что есть силы он рубит, Но только саблю ханскую губит: Размякла сабля, как будто из теста, А железный ребенок лежит — ни с места. Тогда копьем он в сердце и печень бьет, Завилось в пружинку стальное копье. Тогда стрелой хангайской черной Он стреляет из лука в младенца-черта, Стрелу пускает он в нетерпенье, Стрела расплющилась до оперенья. Все тридцать три батора на младенца набросились, Рубят, колят, стреляют, режут, Хотят превратить чертенка в крошево, А результаты у них — все те же. Все, что острое было у них — затупилось, Все, что режущее было у них — зазубрилось, Все, что рубящее было у них — переломилось, Все, что целое было у них — расплющилось. Сам Гэсэр К младенцу железному подступился, Но булатно-царственный меч Надвое переломился. Длинное копье в дугу согнуло, Черная стрела — соскользнула. Абай Гэсэр и Заса-Мэргэн И тридцать три их батора Перестали суетиться, стараться, Начали они совещаться. Совещаются они долго, Говорят они без умолку, Но, исполненные терпенья, Принимают они решенье Позвать на землю из небесной страны отцов, Семьдесят семь самых опытных кузнецов. Кузнецы по их просьбе спустились вниз, За дело немедленно принялись. Сковали они для шестимесячного чертенка Из железа прочного, из железа звонкого, Гнездо не гнездо, клетку не клетку, И железного младенца заперли крепко. С семи сторон пододвинули горны, Начали мехами их дуть-раздувать. Докрасна раскалилось железо черное, А что за дверцей, им не видать. Приоткрыли немного раскаленную дверцу, Ничего не сделалось там младенцу, Ближе прежнего пододвинули они горны, Пуще прежнего мехами их раздувают, Добела раскалилось железо черное, А что за дверцей, они не знают. Поглядели, а младенец там раскалился, Повертели, а чертенок там размягчился, Положили они его на наковальню, Взяли семьдесят семь своих молотков, Уж они ковали его, ковали, И сверху и снизу и со всех боков. Сделался чертенок поменьше кошки, Потом он сделался меньше блошки. Колотили его, мягкого, словно тесто, Пока не получилось ровное место. Сун — великое море Волнуется и дрожит, Сумбэр — великая гора Сотрясается, дребезжит, Стволы у деревьев расщепляются, Листья осыпаются, сучья ломаются, Черная пыль заклубилась, История заблудилась. С севера туча шла — С дороги сбилась, Южная туча шла — Остановилась, Стада, пасущиеся в поле, В тайгу устремились, Звери, живущие на воле, На становищах поселились, Козлята от кормящих козлих отстали, Взрослые птицы своих птенцов растеряли. В это время Из восточной небесной долины Вниз спускается крепкая, длинная, Ярко-красная шелковина, Вместо матери-пуповины. Если бы до младенца она дотянулась, То в железного чертенка жизнь бы вернулась, Потекли бы сверху в него кровь и сила, Все опять бы стало, как было. Абай Гэсэр, увидев такое дело, Достает свой лук, достает и стрелы. Хангайскую черную стрелу выбирает, Оперенную, крепкую, ровную, Над стрелой он шепчет и причитает, Острие на пальце попробовав, Когда он острие стрелы заклинает, Красный огонь на острие возникает, Когда он оперенье стрелы заклинает, Синий дым над перьями возникает. — Ты моя стрела, Метка и остра, Ты лети целый день, Шелковинку задень, Пополам перерви, Возвращайся в крови. Силой плеча он лук натянул, Силой пальцев он тетиву защипнул. От большого пальца Крепость стрела получила, От указательного пальца Меткость стрела получила, В шелковину она попадает, Пополам ее разрывает. В этот миг пронзительно-звонко Раскатился голос чертенка: — Вы не радуйтесь раньше времени, Все равно я вас отыщу, Железную ногу вдену в стремя, За отца, за мать, за себя отомщу.— Тут послышался тяжкий вздох И чертенок железный сдох. После этого Мэргэн-Заса Возвратился на западные небеса. С Абай Гэсэром они помирились И по-братски простились. В эту же пору Абай Гэсэр и его тридцать три батора, Гал-Нурмана дьявола победившие, Красавицу Галдай-Гоохон убившие, Железного дьяволенка раздавившие, Радость полной победы вкусившие, Пошли по широкой дьявольской вотчине Лугами, лесами, кочками, Всю траву перемяли, Все ручьи замутили, Людей и скотину к себе погнали, Пастухов с собой захватили. Где Гал-Нурману сладко жилось, Теперь обитает лишь дикий лось, Где вкусно ели и сладко пили, Расплодилась теперь крапива. Озирая запустевшую сторону, Радуются черные вороны, Да лисица хитрая, рыжая, Довольна уж тем, что выжила. Гонят они домой и людей и скот, Ганга-Бурэд хан им навстречу идет. Абая Гэсэра он поздравляет с победой, Зазывает к себе обедать. Угощаются они яствами разными, Пьют харзу, а не воду сырую. Восемь дней они празднуют, Девять дней они пируют, На десятый день опохмеляются И в дальнейший путь отправляются. После длительного обеда, Благодушнее став и добрей, Оставляет Абай Гэсэр Ганга-Бурэду Захваченных у дьявола скот и людей. Чтобы люди здесь жили-плодились, Чтобы стада паслись-возродились. После этого, наконец, Отправляется Абай Гэсэр в свой дворец. Черта-дьявола победив, Он в веселии пребывал. Ганга-Бурэд его проводил, Благополучия пожелал. Едут они, где сыро и холодно, Едут они, где сухо и жарко, Едут они через землю воронов, Едут они через землю жаворонков. Хотя реки бывают длинными, Но до моря все равно добираются, Хотя родная земля за горами-долинами, Но все равно приближается. Доезжают они до вечного моря Манзан, Которое Абай Гэсэр водопоем сделал, Доезжают они до великой долины Моорэн, Которую Абай Гэсэр пастбищем сделал. Доезжают они до великой реки Хатан, Доезжают они до дворца Абая Гэсэра. Абай Гэсэр в золотой бубен бьет, Северные народы собирает. Абай Гэсэр в серебряный бубен бьет, Южные народы приглашает. На берегу великого моря Манзан, На краю великой долины Моорэн, Где трава растет выше колен, У истоков великой реки Хатан Всех торжественно он встречает, Всех обильно он угощает. Саргал-Ноен, его дед и дядя Говорит, на победителя глядя: — Удалых баторов и сыновей Из чужих краев здоровыми мы встречаем, Боевых прекрасных коней Из тяжких боев оседланными встречаем, Возвращается прекрасное время, Да забудет нога про стремя. Да забудут глаза и руки Про каленые стрелы и луки. На просторы алтайских пастбищ Мы коней попастись отпустим, На раздолье саянских пастбищ Мы коней погулять отпустим. Золотые столы накроем, Вкусную пищу на них поставим. Серебряные столы накроем, Крепкие напитки на них расставим. Мяса-масла поставим — горы, Архи-арзи подадим — озера. Угощаясь яствами разными, Друг друга люди целуют. Восемь дней они празднуют, Девять дней они пируют, На десятый день опохмеляются, Но по домам еще не разъезжаются, Снова празднество продолжается. Так Голубых озер птица К камышам и к воде стремится. Так батор, одолев дорогу, Возвращается к родному порогу.