Private-Bookers
Гэсэр
вернуться

эпос Бурятский народный

Шрифт:
Перевод Владимира Солоухина.

ВЕТВЬ ПЯТАЯ

ПОБЕДА ГЭСЭРА НАД ЧУДОВИЩЕМ ОРГОЛИ — ХОЗЯИНОМ ТАЙГИ

Девять ветвей У священного желтого дерева, На каждой ветви свеча горит, Девять о Гэсэре сказаний древних, О битве каждое говорит. Черного бобра на родных просторах, Пустив стрелу, почему не добыть? О непобедимых славных баторах Сказания почему бы не повторить? Когда Хана Хурмаса царственная рука, Атай-Улана разрубая на части, В третий раз взмахнула мечом И правую руку у батора несчастного Отрубила по самое плечо, Когда отрубленная рука Полетела на землю вниз, На земле, где горы, реки, тайга, Многие бедствия начались. Рука не стала там валяться в пыли, Обернулась она чудовищем Орголи. Тело у него — сорока верст, Рот у него — четырех верст. Обладает он пугающим колдовством, Располагает он содрогающим волшебством. Пестро-лживое чудовище всей тайгой завладело, Черно-злостное чудовище большего захотело. На склоне великой Сумбэр-горы Орголи-колдун лежал до поры. На северном склоне горы лежал, Постепенно креп, округлялся, мужал, Принимал вид устрашающий, Злому чудищу подобающий. Страшнее его ничего уж на свете нет. Справа поглядеть, он на скалы похож, Слева поглядеть, он на сопки похож. Издали поглядеть, похож на синий горный хребет, Вблизи поглядеть, нападает дрожь. Верхней челюстью он небо скребет, Нижней челюстью он горы жует, Обеими челюстями он деревья жрет. По дальней окраине языком лизнет, Сандаловыми деревьями набивает рот. С таежной окраины воздух втянет, Дубы и лиственницы поглощать станет. Все таежные деревья подряд За сорок верст сами в рот летят. Вместе с деревьями попадает в рот Северный народ и южный народ. И тех людей, что с гор спускаются, И тех людей, что вверх поднимаются. Всех он втягивает в огромный ротище, Глазами новые жертвы ищет. Увидел вдали Абая Гэсэра страну, Вот кого, думает, я изорву, изомну. Вот кому, думает, я живот вспорю, Вот кого, думает, я до конца разорю. Обо всем об этом Абай Гэсэр своим особенным умом узнал, По дальним приметам Намерения колдуна Орголи разгадал. Думает: Вершина горы Всегда облаками и туманом повита. Думает, У мужчины зрелой поры Всегда сраженье да битва. Тридцать трех своих богатырей Абай Гэсэр созывает скорей, Богатыри собрались все сразу. Абай Гэсэр им сказывает: — Из далеких стран пожаловавшего врага Допускать ли в свои излюбленные луга? Из близких мест напавших врагов Допускать ли до своих излюбленных очагов? С задней северной стороны, Из-за великой Сумбэр-горы, Обманщик, оборотень, колдун, Злобное чудовище Орголи Следует к нам дорогой войны, Мы достойно встретить его должны. Издали он на горный хребет похож, Вблизи поглядишь — пробирает дрожь. Верхней челюстью он небо скребет, Нижней челюстью он горы жует, Обеими челюстями он деревья жрет. Все таежные деревья подряд За сорок верст к нему в рот летят. Северный народ и южный народ Вместе с деревьями попадают в рот. Своей чуткостью Издалека вы его услышать должны. Своей зоркостью Вблизи вы его увидеть должны, Следующего к нам дорогой войны. Словно солнечный день вы безоблачны, Словно длинный камыш вы не ломчаты. Тридцать три — все воины мощные, Тридцать три — все мои помощники. С Орголи мы сражаться будем, Чтобы счастье вернулось к людям. Все оторванное пришейте, Все рассохшееся прибейте, Все развязанное свяжите, Все раскрученное скрутите, Все ослабшее укрепите, Затупившееся заострите. Еще не выйдет солнце туманное, Как мы отправимся на поле бранное. Отправимся мы на край Хирбэг-земли Сразиться с чудовищем Орголи. Приготовьте все, что понадобится. Тридцать три доблестных богатыря, Слушая Гэсэра, радуются. Стоящие о том, что стоят, забыли, Сидящие о том, что сидят, забыли. Так сражаться они любили. — Пойдем, — говорят,— Куда нам Гэсэр прикажет, — Убьем, — говорят,— Кого нам Гэсэр покажет, — Найдем, — говорят,— Все, что нам Гэсэр скажет. Сечей-битвой мы насладимся, На свои луга возвратимся.— Широко-просторные груди они выпячивают, Мечи железные они оттачивают, Бугристо-мощные спины они распрямляют, Округло-толстые ноги они укрепляют. Все оторванное они пришили, Все рассохшееся прибили, Все развязанное связали, Все раскрученное скрутили, Все несказанное сказали, Все ослабшее укрепили. Все проворны и все толковы, Все к походу они готовы. В это время приводят, уздою звеня, Абаю Гэсэру Бэльгэна — гнедого коня. Травы наедался он На двадцати алтайских пастбищах, Сил набирался он На двадцати горных зеленых склонах. Когда он и другие кони траву там ели, Им жаворонки в небе высоком пели. По крупной гальке Бэльгэна водят, Чтобы черные копыта его крепкими были, По черному льду Бэльгэна водят, Чтобы круглые копыта его никогда не скользили. К ветру мордой заставляют его стоять, Светлый ветер заставляют его глотать. Ключевой водой из чашки его напоили, Живой травой из горсти его накормили. По горным местам его водят, Чтобы на сокола был похож, По дальним местам его водят, Чтобы на ястреба был похож. Проделав все это, Шелковый потник на Бэльгэна накидывают, Закончив все это, Вогнуто-серебряным седлом Бэльгэна седлают, Пластинчато-серебряным подхвостником круп обтягивают, Сплошным серебряным нагрудником грудь обхватывают, С десятью пряжками подпругой коня перетягивают, С десятью язычками ремнем его запупонивают, Все снаряженье к коню прилаживают, Вокруг коня удовлетворенно похаживают. К расписанно-серебряной коновязи Коня привязывают, О полной готовности коня Абаю Гэсэру сказывают. В это время Алма-Мэргэн хатан, Открыв большой семейный сундук, Лучшие одежды со дна достав, Подает их Гэсэру из собственных рук. Сшитые из семидесяти лосиных кож, Плотно-черные штаны Гэсэр натягивает, Со вставками из рыбьих кож Свободно-черные унты Ступнями своими растягивает. Ярко-шелковую накидку На плечи накидывает. Семьдесят сверкающих медных пуговиц Силой пальцев своих застегивает, Серебряно-винтовой десятисаженный кушак Вокруг себя опоясывает. Его оставшие концы Аккуратно с боков запихивает. И оделся Гэсэр и обулся, Перед зеркалом так и сяк повернулся. Где пылинка — ее сдувает, Где соринка — ее счищает. В зеркало, С расправленный потник величиной, Гэсэр погляделся: Хорошо ли он обулся-оделся. После этого, Водами семидесяти дождей не промоченные, Остриями семидесяти стрел не пробитые, Угольно-черные доспехи на спине у себя укрепляет, Серебряный, длинный, Величиной с речную долину, Боевой колчан на левый бок прикрепляет. Узорно-серебряный, боевой, С косое поле величиной, Налучник сбоку подвешивает. О белые кости не ломающийся, В горячей крови не размягчающийся, Державно-булатный меч привешивает, Семьдесят пять стрел плотно за спиной закрепил, Девяносто пять стрел веером расположил, Так что в холод от них теплее будет, А в жару от них прохладнее будет. Похожую на копну травы, Соболиную шапочку на себя надевает. Похожую на пучок травы, Кисточку на шапочке поправляет. Звездно-белый шлем надел на голову, Стал похож на большую гору. То не солнце сверкает, то не дуб шелестит, То Гэсэр в боевых одеждах стоит. После этого, Чтобы голода, не чувствовать десять лет, Рот себе паучьим жиром смазал. После этого, Чтобы голода не чувствовать двадцать лет, Губы себе червячьим жиром намазал. После этого, Величественным движеньем Открывая перламутровую хангайскую дверь, На улицу он выходит теперь Неторопливыми движениями, Не уронив ни соринки с ног, Переступает мраморный хангайский порог. Медленными движениями, без суеты По ступенькам серебряным с высоты, Ни разу на лестнице не оступясь, Идет он туда, Где стоит серебряно-золоченая коновязь. К коновязи он идет с серебряного крыльца, Красный повод отвязывает от серебряного кольца. По крупу гладя, По шее хлопая звонко, Своего коня он ласкает, как жеребенка. Вокруг него с любовью похаживает, Там и сям по шерсти поглаживает, Краснодеревое кнутовище к седлу прилаживает. После этого Ноги в серебряные стремена он вдел, В седло из якутского серебра он плотно сел. За повод потянув, коня повернул он круто, Поехал от коновязи по солнцу, по кругу, Стремя в стремя с ним рядом, Два Ноена, два дяди, Тридцать три богатыря нарядных Едут сзади. Едут они на край Хирбэг-земли Сражаться с чудовищем Орголи. Едут плотно Абай Гэсэр и два дяди по сторонам, Задевать друг о друга приходится стременам. А за ними по три в ряд, по три в ряд Тридцать три богатыря дорогу торят. Едут они по ханской звонкой дороге, Едут они по общей торной дороге, По дороге широкой, по дороге лесистой, Едут они рысисто. По гребням высоких гор они мчатся, Копыта до гор не успевают касаться. Над лесными верхушками они пролетают, За верхушки копытами не задевают. Скачут они, Края у твердой вселенной качая, Скачут они, Просторное небо наполняя тучами, Из горы Сумбэр огонь высекая, Море Сун взбаламучивая. Перескакивают они через тридцать вершин, Как через одну вершину, Перемахивают они через тридцать долин, Как через одну долину. Все, что врозь стоит, В одно сливается, Что вдали стоит — Приближается. Скачут они Пониже звезд, повыше облаков, Искры сыплются от подков. Все мелькает, летит, несется, И луна, и звезды, и солнце, Все летит вокруг, завихряется, Все мелькает и удаляется. Словно беркут парит-пластается, Словно сокол с небес — бросается, Словно гуси летят — гогочут, Словно эхо в горах хохочет. Не стрела шуршит оперением — Скачут воины с нетерпением. На расстоянии ста видимостей, Повода не натянув, скачут, На расстоянии тысячи видимостей, Кнута не касаясь, скачут. Быстротой отправления удаляются. Удаляясь с быстротой, приближаются. Вдруг, поперек дороги, как ночи мгла — Отвесная каменная скала. Не объехать ее, не перескочить. Стали думать всадники, как тут быть. Одни рассуждают умно и здраво, Нельзя ли объехать преграду справа. Другие думают здраво и трезво, Что лучше объехать препятствие слева. Третьи утверждают, Что ни вправо, ни влево нет пути, Надо прямую тропинку найти. Ведь если лежит поперек преграда, Но людям дальше двигаться надо, Значит, прямо ли, вправо ли, влево ли, Но тропинку они проделали. Один говорит — так не годится, Другой говорит — так не годится, Абай Гэсэр слушал-слушал и начал сердиться. Щеки он, сердясь, надувает, Свое решение предлагает. Абай Гэсэр, не долго думая, Хангайскую черную стрелу достает, Абай Гэсэр, долго не мудрствуя, Черную стрелу на тетиву кладет. Над наконечником стрелы он шепчет, Чтобы стрела была крепче. Над опереньем стрелы он бормочет, Чтобы стрела была точной. Шепчет он до появления красного пламени, Бормочет он до появления синего пламени. Боевой свой лук Он так натянул, что дым пошел. Тугой свой лук Он так натянул, что огонь пошел. Силой большого пальца закрученная, Ловкостью указательного пальца пущенная, Хангайская черная стрела в цель попадает, Преграду-скалу на куски раздробляет. Образовался в скале такой проход, Что любое войско легко пройдет, Пешеходы пройдут измученные, И верблюды пройдут навьюченные. Где стояла скала высокая, Пролегла дорога широкая. Абай Гэсэр вперед проскакал И прежде всего стрелу отыскал Валялась она по другую сторону преграды. «Свое добро, — Гэсэр говорит, — бросать не надо. Хорошая вещь, — Гэсэр говорит, — еще понадобится, Хорошей стреле сердце радуется». Отряхнул он стрелу от прилипшей земли, От той земли холмы пролегли. Абаю Гэсэру препятствий нет, Скачет он дальше впереди отважных богатырей. Путь, на который надо девяносто лет, Проскакивают они за девять дней. Скачут они, как стрела свистит, Скачут они, словно камень шуршит. И хотя просторы земли широки, И нисколько они не сужаются, И хотя дороги-пути далеки, Все же к цели воины приближаются. Уж Сумбэр-гора им видна, Ее северная сторона. Повод натянул Абай Гэсэр, Остановился послушный конь. На стременах привстал Абай Гэсэр, К глазам приставил ладонь. Над горами, холмами, пригорками, Над болотами злыми, жуткими, Смотрит вдаль он глазами зоркими, Вслушивается ушами чуткими. Видит он, что к востоку от Сумбэр-горы Травы высохли, пожелтели. Вся земля черна от золы, Реки сузились, обмелели. Там деревья гниют и падают, Скалы крошатся, рассыпаются, А в тайге полно зверя-падали, И сама земля рассыхается. Еще выше Гэсэр в стременах привстал, Еще дальше и зорче смотреть он стал. Еще чутче прислушивается он, Не поймет он, что б это значило, Большим удивлением удивлен, Задачей большой озадачен. За пределы видимости смотрит во все глаза, За пределами слышимости слушать старается, Какая-то синеется там полоса, Что-то там вдалеке содрогается. Два дяди Ноена по бокам от него стоят, Два дяди Ноена тоже слушают и глядят. — Что видите? — спрашивает Гэсэр у дяди. — Что слышите? — спрашивает Гэсэр у другого. — Ничего не видим мы, — отвечают дяди, — Ничего не слышим, хуже глухого. — Что видите? — спрашивает Гэсэр у баторов. — Что слышите, — спрашивает он у отчаянных. — Ничего не видим, — отвечают баторы. — Ничего не слышим, — отвечают. Тогда приказывает Гэсэр Ноенам, Тогда приказывает Гэсэр баторам: «Тихо двинемся и пойдем мы, Удаляясь в чужие горы. Пусть сердца ваши будут каменными, А повадки пусть будут волчьими, Вы след в след идите за нами, Мы пойдем путем укороченным. Через землю, что вся изрыта, Через рытвины, через комья, Пусть идут копыто в копыто, Друг за другом послушные кони». Так повел их Гэсэр умело, По военным правилам древним, В те нехоженые пределы, Где гниют на корню деревья. Где травы высохли, пожелтели, А реки сузились, обмелели, А скалы крошатся, рассыпаются И сама земля рассыхается. В это время В стороне от великой Сумбэр-горы, Обладающий пугающим колдовством, Располагающий содрогающим волшебством, Хозяин тайги, чудовище Орголи, И змея желтобрюхая, огромная, Свои силы и ловкость пробуют. Друг на друга они нападают, Друг друга яростно пожирают. Когда чудовище раскрывает пасть, Туда полтайги успевает попасть, Когда змея раскрывает рот — Горы, скалы, гальку жует. От схватки чудовищ поднялся ураган От северных стран и до южных стран. Море Сун кипит, вся земля дрожит, А гора Сумбэр — дребезжит. Могучие деревья до земли пригибает, Зеленые травы до золы выжигает. Трижды змея вокруг чудовища обвилась, Зубами в его тело впилась. Но чудовище Орголи змею зубами грызет, Но чудовище Орголи змею когтями дерет. Раздирает ее лапой железной, Все нутро из змеи наружу полезло. Оскаленными зубами вгрызается, Змея по швам расползается. Силы змея теряет, Гибель ее наступает. Четыре у чудовища лапы с когтями острыми, Дерет змею этими лапами чудовище пестрое, Кишки выворачивает наружу, Кровищи натекла — большая лужа. Наконец добралось чудовище и до шеи, Вцепилось в шею зубами всеми. Змея сначала взвилась, как кнут, Но зубы ее грызут и мнут. Постепенно затихла она и присмирела, Растянулась веревкой и околела. Израненное чудовище, зубами лязгая, Начинает по кругу победную пляску, Вставая, падая, медленно пляшет, Раны облизывает, вид его страшен. Еще бешенство Орголи не проходит, Еще вокруг глазами он водит. Еще за скалы и горы хватается, Еще в деревья зубами вцепляется. Не затих еще ураган От северных стран и до южных стран. Еще море кипит, еще земля дрожит, Еще гора Сумбэр дребезжит, Еще черный ветер по свету летает, У Абая Гэсэра Полы халата он раздувает. Хара-Зутан-Ноен, Около Гэсэра стоящий, видя такое дело, От страха сделался белым-белым. Боится он чудовища Орголи, Обращается он к баторам с такими словами: — Чтобы мы живыми отсюда уйти могли, Чтобы благополучно могли мы с вами Домой вернуться той же дорогой, Не должны мы чудовища трогать. Ведь тело у него — сорока верст, Ведь рот у него — четырех верст, Обладает он пугающим колдовством, Располагает он содрогающим волшебством. Верхней челюстью он небо скребет, Нижней челюстью он горы жует. Если с Абаем Гэсэром вместе Станем мы биться с чудовищем, если Чудовище мы разозлим, затронем, Окажемся все у него в утробе. Станем мы для чудовища пищей, Вон какой у него, поглядите, ротище. Мы в испуге своем оправдаемся, Со стыдом своим примиримся, В похвалах людских не нуждаемся, Пересудов людских не боимся. Где низинкой, а где по скалам, Пригибаясь и уползая, Уберемся, чтоб нас не достала Пасть клыкастая, лапа злая. Так Хара-Зутан малодушный Уговаривать стал баторов, А баторы стоят и слушают. Но Саргал-Ноен в эту пору Закричал на Хара-Зутана: — Замолчи ты, с душою серой! Побеждать ли мы нынче станем, Погибать ли — вместе с Гэсэром. В это время Гэсэр Черное острое копье в правую руку взял. В это время Гэсэр Звездно-белый шлем поглубже надел, Бэльгэна — гнедого коня По лоснящемуся правому крупу плетью огрел. Громким голосом на всю вселенную закричал. Рев тысячи быков В своем голосе он соединил, Рычанье тысячи драконов В своем крике он объединил. На хозяина черной тайги, На властелина бесконечных лесов Он решил напасть. А чудовище между тем, переминаясь на ногу с ноги, Растянуло клыкастую пасть. Воздух чудовище в себя втягивает, И все что вмиг с воздухом попадает, Все подряд, не разглядывая И не пережевывая, он глотает. Конь Гэсэра попал в воздушный поток, Несется к чудовищу, как осенний листок. Не слушаясь повода и хозяйской руки, Несется он в пасть на оскаленные клыки. Абай Гэсэр, С коня на правую сторону наклонясь, Камень схватил величиной с жеребенка. Абай Гэсэр, С коня на левую сторону наклонясь, Камень схватил величиной с теленка. Но камни эти коня Бэльгэна не отяжелили, Его, летящего как ветер, не остановили. Несет его вместе с деревьями, камнями скальными, Туда, где зияет пасть, клыками оскалена. За клыки не задев, пролетает он в темноту, Оказывается у чудовища во рту. Абай Гэсэр, Размахнувшись черным железным копьем, В корень языка чудовища Орголи бьет. Острый наконечник в язык вонзился, Опираясь на него, Абай Гэсэр остановился. Язык чудовища стелется, Как земля от пригорка и до пригорка, Между небом и нижней челюстью Копье стоит, как распорка. Абай Гэсэр хангайскую стрелу берет, Лук натягивает как полагается. Прямо вверх он стрелой каленой бьет, В нёбо чудовищу стрела вонзается. Пестрое страшилище, чудовище Орголи, Вздрогнуло от неба и до земли. Взвыло чудовище, задрожало, Море Сун, что тихо лежало, Возмутилось и забурлило, Горы крепкие закачались, Даль туманом черным закрыло, Пыль взвихрило и закрутило, Реки полные расплескались, Далеко отстоявшее все распалось, От близлежащего ничего не осталось. А между тем, два Ноена, два дяди, Оказавшись перед пастью чудовища мрачной, Друг на друга глазами злобными глядя, Начали ссориться, ругаться начали. Кричит Саргал-Ноен на Хара-Зутана: — Прилично ли отступать могучим и смелым, Побеждать ли мы нынче станем, Погибать ли — вместе с Гэсэром.— Хара-Зутан ему в ответ: — На победу у нас надежды нет. Сам Гэсэр, наш племянник и внук, В страшной пасти погибнет от мук. Какую победу ты нам пророчишь, Если и сами мы едва не проглочены. Пока не поздно, давай назад повернем, От страшных клыков как-нибудь ускользнем.— Но Саргал-Ноен Не стал слушать эту грязную речь, А выхватил он Свой хангайский булатный меч. Сильно он рассердился, надул он щеки, Брови его встопорщились, словно щетки. Разогнал он коня, плетью его стеганул И на спину чудовища сиганул. А чудовище лежит, изгибается, Хвост у него извивается, Орет чудовище, хрипит и рычит, Ведь в глотке у него копье торчит. Левой рукой Саргал-Ноен Повод натягивает, Правой рукой Саргал-Ноен Мечом размахивает. — Изрублю, — кричит Саргал-Ноен, — изрублю. — Погублю, — кричит Саргал-Ноен, — погублю. Все восемнадцать жил у чудовища перережу, Все части тела разъединю!— Мечом размахнулся сильнее прежнего, Острые шпоры дал коню. Конь несет удалого всадника, Гром разносится по округе. А баторы друзья-соратники, Натянули тугие луки. Все в чудовище они целятся, Там где кожа его потоньше, Чтоб достать до красного сердца, Прострелив мясистую толщу. У баторов острые стрелы, Все готовы они, смотри. Но послышался голос Гэсэра Из чудовища, изнутри. — Не стреляйте, — Гэсэр кричит,— Не рубите, — Гэсэр кричит.— Ведь своими калеными стрелами И меня вы насквозь прострелите. Ведь хангайским мечом звеня, Вы заденете и меня. Я и сам уж внутри у зверя, До заветной добрался двери, За которой душа находится, За которой сердце колотится.— Тут послышался звон меча, Тут послышался хруст хряща, Это рубит Гэсэр сплеча, Душу-сердце внутри ища. Вот достал он до сердца красного, Разрубил он живую душу. Орголи, чудовище страшное, Превратилось в мертвую тушу. А когда оно воздух выдохнуло, Издавая предсмертный стон, То Гэсэра наружу выдуло, Полетел, кувыркаясь, он, На песок, у подножья скал, За три видимости упал. А Хара-Зутан, между тем Обезумел от страха совсем. «Раз Гэсэр, — думал он, — уже съеден, Раз Гэсэр, — думал он, — уже проглочен, Поскорее отсюда уедем, Отыскав пути покороче. Все равно уж победе не радоваться, Все равно уж не выиграть бой…» Убежал он, уполз и спрятался, Трех баторов забрав с собой. Но Гэсэр, когда, отряхнувшись, встал, О измене дяди тотчас узнал. Не увидел своим он глазом, Догадался своим он разумом. Абай Гэсэр на стременах привстал, Голову поднял и закричал. Рев тысячи изюбрей В своем голосе он соединил, Рычанье тысячи зубров В своем голосе он объединил. Кричит он на все стороны, могуч и велик, Хара-Зутану возвратиться велит. Трех баторов вернуть назад, А за трусость его простят. У Хара-Зутана-Ноена Лицо от стыда покраснело. К победившему воину Подошел он несмело. Поднять он не может взгляда, Покраснел он, как клюква-ягода. Слабость показать — не хочется, Слово сказать — не находится. Перед Гэсэровым грязным ликом Устыдился стыдом великим. Постепенно все Вокруг поверженного чудовища собираются, Постепенно все Вокруг мертвого страшилища сходятся, Здороваясь, руками друг друга касаются, Хорошие слова друг для друга находятся. Победитель Абай Гэсэр Достает свой черный кисет, Черный бархатный, величиной с мешок, Достает красный резаный табачок. Красным резаным табаком Свою трубку он набивает, Мягко-пушистый трут, С матерого лося величиной, Махая им, раздувает. А покурив, он берет саблю острую, Разрубает он чудовищу брюхо пестрое. Из чудовища разрубленного, раскуроченного. Повалило все, что было проглочено. Повалили звери таежные, Травоядные, хищные, всевозможные. Соболь, куница, бурундук, колонок Тотчас бросились наутек. Изюбрь, медведь, росомаха, рысь, Все в разные стороны понеслись. А потом, как вода прорвав запруду, Повалили толпами люди. Все, кто были проглочены, съедены, Выходят группами, выходят семьями. Люди конные, люди пешие, На свободу бегут поспешно. На санях, на телегах, скрипя колесами, Едут голые, едут босые, Едут сирые, изможденные, Из неволи освобожденные. Придорожная пыль колышется, Смех, веселье повсюду слышится. Люди радуются свободе, Небу, солнышку, всей природе. Люди западные, люди восточные, И молодые и сединами убеленные, Зажигают свечи позолоченные, Зажигают свечи посеребренные. При сияньи луны они с Гэсэром встречаются, Всяческого добра Гэсэру желают, При сияньи солнца они с Гэсэсром встречаются, С победой доблестной поздравляют. Гэсэр При сияньи луны с людьми встречается, Доброго пути домой им желает, Гэсэр При сияньи солнца с людьми встречается, С освобождением их поздравляет. Потом говорит он своим баторам, Потом говорит он дядям Ноенам: — Кожу с чудовища Орголи надо бы снять, Разрезать на куски и людям раздать. Если выделать, замечательная будет кожа, Людям на обувь и на одежу.— Баторы и Ноены кожу с чудовища содрали, Изрезали на куски и народу раздали. А про Абая Гэсэра забыли, Главного победителя обделили. Достались ему обрезки с лап, Рукавицы выкроить из них хотя б. На правую руку — с правой лапы, На левую руку — с левой… Ждали все от Гэсэра гнева, Но Гэсэр лишь весело рассмеялся Трофею, который ему достался. — Ладно, — говорит, — не в трофеях дело, Главное, что чудовище околело. Главное, что мы чудовище победили, Народы плененные освободили. Теперь дальше мы будем действовать, Наши замыслы будем пестовать. Самые нужные, опасные самые, Для себя мы дороги выберем. Мужчина состоит весь из замыслов, Женщина состоит вся из выкроек. Мужчина, Чтоб замысел воплотить, Жизнь не пожалеет отдать. Женщина, Чтобы из выкроенного сшить, Палец на руке готова отдать. Гэсэр Дядю Саргал-Ноена С тридцатью доблестными баторами На месте оставляет. Гэсэр Дядю Хара-Зутана С тремя доблестнейшими баторами С собой в поход приглашает. — Существуют, — говорит, — на земле четыре коварства, Их четыре злых удальца в себе хранят, Нет от них никакого лекарства, Кроме как победить всех подряд. Поедем, где живет Властелин неоглядных вод Хан Уса-Лосон. Как отыскать нам злых удальцов, Как победить их в конце концов, Посоветует он.— Поехали они быстро, поехали они смело, Чтобы осуществить задуманное дело. Как земля ни широка, Но при езде — сокращается, Как цель ни далека, Но при езде — приближается. В то время, когда они ехали, Минуя то холм, то лес, то ложок, Улгэн — бескрайнюю землю Покрыл хрустящий свежий снежок. Оказались всадники Хара-Зутан, что хитер, и Гэсэр, что суров, На пересеченьи двух звериных следов. Слева направо пробежала куница, Справа налево пробежала лисица. Тотчас всадники разделились, В разные стороны удалились. Абай Гэсэр за лисицей гонится, Хара-Зутан за куницей торопится. Каждому — своя воля, Каждому — своя доля, Каждому — своя дверь, Каждому — свой зверь. Каждому — своя тропа, Каждому — своя судьба. Хара-Зутан, хитроумный хан, Видать, излишне поторопился, В черную яму, не заметив как, В глубокую яму он провалился. Туда-сюда, на стенки бросается, Туда-сюда, за камни цепляется. Кричит, проклятьями сыплет, ругается, А из ямы вылезти — не получается. Тогда вместо ругани Он кричит — помогите! Тогда вместо брани Он взывает — спасите! Три батора поблизости оказались, Так и сяк помочь бедняге старались. Вокруг ямы бегают и хлопочут, Но вытащить хана нет у них мочи. Сидит Хара-Зутан в яме грязной, Ругает баторов словами разными. Сидит Хара-Зутан в яме черной, Ругает баторов, вспоминая черта. Сидит Хара-Зутан в яме, мается, Беспрерывно на баторов ругается. «Из ямы хана вытащить — что за труд? За что баторами вас зовут? Дармоеды вы, а не богатыри, Зовите Гэсэра, черт вас дери! Что рты растянули? Что стоите? Гэсэра сюда скорее зовите!» Три удалых батора За Гэсэром поспешно мчатся, Чтобы выручить Ноена, который Продолжает в яме ругаться. Гэсэр, заглянувши в яму, Промолвил Ноену прямо: — Значит, царственно-великие небожители Душу твою насквозь увидели. Не за твое ли, Хара-Зутан, двоедушие Оказался ты попавшим в ловушку. То пытался ты от меня сбежать, То пытался ты меня обмануть, А теперь я тебя должен спасать, Руку должен тебе протянуть.— Взял он свой меч за рукоятку И протянул его острием вниз. — Ну-ка, Хара-Зутан, мой дядя, За булатный меч мой держись.— Хара-Зутан за меч ухватился, Из ямы вылезти изловчился, Но все пальцы о боевое железо Оказались у Хара-Зутана порезаны. Начал он кричать на Гэсэра: — Что с моими пальцами ты сделал? Плохо ты с родственником поступаешь, Имя мое родовитое унижаешь. Разве можно старшего унижать, Разве можно дядю своего обижать? Аглаг-гора от возмущения вздрогнет, Ангара-река от возмущения пересохнет. А что скажут наши баторы, Да и в народе пойдут разговоры, Что, из ямы вонючей вызволив, Дядю своего ты унизил, Протянул ему ты меч, а не руку…— Говорит Гэсэр: — Вперед тебе будет наука, Не бегай ты с поля боя, Не ползай, не трусь, не прячься. Не хотел рисковать головою, Потерял свои десять пальцев, Но довольно уж ты наказан, Залечу сейчас твои раны…— И лекарством он пальцы помазал Ноену Хара-Зутану. Вместо раненых и порезанных Стали пальцы его крепче прежних. После этого Абай Гэсэр на коня садится, Повод в руки берет, Дальше Гэсэр стремится К Уса-Лосону, великому хану вод. Земля очень широка, но сужается, Цель очень далека, но приближается. Подъезжает он к белому, квадратному, Как небо просвечивающему дворцу. Коня к коновязи привязывает, Подходит к бело-серебряному крыльцу, Величественным движением Открывая перламутровую хангайскую дверь, Во дворец он входит теперь. Неторопливым движением, Не уронив ни соринки с ног, Перешагивает мраморный, хангайский порог. Хозяин дворца Уса-Лосон, хан великих вод, К Абаю Гэсэру навстречу идет, Руку ему для приветствия подает. Неторопливо они друг друга приветствуют, Почтительно они друг с другом здороваются, В рукопожатии добром и честном Руки крепко соединяют, С употреблением хороших и красивых слов Искусный разговор начинают. Уса-Лосон, порядок во всем любя, Сажает гостя по правую руку от себя. Золотой стол накрывает, Вкусную пищу на него ставит. Серебряный стол накрывает, Редчайшую пищу на него ставит. Озерко вина в чашу он наливает, Пригорок мяса перед ней взгромождает. Масла расставляет пригорки, Напитки дает тройной перегонки. Абай Гэсэр Вкусно ест и сладко пьет, Но разговор между тем о деле ведет: «Существуют, — он говорит, — четыре коварства, Их четыре удальца в себе хранят, Нет от них никакого лекарства, Кроме как победить их всех подряд. Посоветуйте, как мне их найти, Какие ведут туда пути?» Уса-Лосон, Хан всех великих вод, Речь свою осторожно ведет, Чтобы стремлений витязя не охладить, Чтобы делу нужному не повредить. Начинает он речь издалека, Вспоминает прошедшие, давние века, Старину он припоминает, Преданья древние оживляет. — Да, — говорит он,— Существует в мире четыре коварства, Их четыре злых удальца в себе хранят. — Да, — говорит он,— Нет от них никакого лекарства, Кроме как победить их всех подряд. Но имеют они Волшебство, до дрожи пугающее, Но имеют они Колдовство, до костей пробирающее. Если ты задумал их победить, Мало иметь силу, Мало иметь ловкость, Мало иметь и злость, Но должен ты с собой захватить Мою золотую трость.— Тут Уса-Лосон, Хан всех великих вод, К заветному сундуку неторопливо идет. Открывает он свой золотой сундук И золотую трость отдает Гэсэру из собственных рук. О четырех коварствах Гэсэру рассказывает, Как вести себя Гэсэру наказывает: — Самый старший молодец удалой Обладает силой великой, Ниспадает он многоводной рекой С вершины горы Сардыка. Река водой холодной окатит, Река волной голодной подхватит, Никто из реки назад не вернется, Утонет, закрутится, захлебнется. Когда ты будешь к реке приближаться, За трость золотую надо держаться. В реку трость окуни и там подержи И такие слова реке скажи: «Река, река, сделайся ты безвредной, Река, река, сделайся ты полезной, Река, река, у людей бедных Исцеляй все недуги ты и болезни». Второй из удальцов, Скрывающий в себе второе коварство, На самом деле — серебряное богатство. На вершине серебряной горы под самыми облаками Живет он в виде собаки с серебряными клыками. Когда ты будешь к собаке той приближаться, За золотую трость надо держаться. До собачьей шерсти дотронешься тростью И скажешь ей тихо, без всякой злости: «Собака, собака, рассыпься на серебро, В каждом кармане у людей окажись, Стань для них имуществом и добром, Посеребри ты людям бедную жизнь». Третий из удальцов, Скрывающий в себе третье коварство, На самом деле — золотое богатство. На золотой горе под самыми облаками Живет он в виде собаки с золотыми клыками. Когда будешь к собаке той приближаться, За золотую трость надо держаться. До собачьей шерсти дотронешься тростью И скажешь собаке тихо, без злости: «Собака, собака, рассыпься на чистое золото, Стань для людей безумной страстью, Чтобы они стремились к тебе смолоду, Чтобы они утешались тобою в старости». Четвертый из удальцов, Четвертое земное коварство, На самом деле, пряча свое лицо, Скрывает подземного царства богатство. Лежит он в глубине Земли, не шевелится, Что никто его не заметит, надеется, Под тремя слоями надежно прячется, Десятью слоями надежно укрыт. Ничем на поверхности не обозначено, В каких местах молодец зарыт. Слуху он не слышен, глазу невидим, Сам наружу никогда не выйдет. Ты тростью золотой над ним помаши И такие слова ему скажи: «Перестань ты быть сокрытым коварством, Стань для людей ты вечным богатством». Абай Гэсэр Душой радуется, сердцем веселится, Совет Уса-Лосона ему пригодится. Великого хана великий гость Берет с собой золотую трость, С Уса-Лосоном тепло прощается, К своему коню возвращается. Неторопливым движением Открывая перламутровую хангайскую дверь, На серебряное крыльцо он выходит теперь. Неторопливым движеньем, Не уронив ни соринки с ног, Перешагирает он мраморный хангайский порог. После этого Абай Гэсэр на коня садится, Повод в руки берет, Дальше Гэсэр стремится От Уса-Лосона — хана великих вод. Встречей удовлетворенный, Едет он из долины в долину, Едет он с горы — в гору. Вместе с ним оба дяди Ноена, Вместе с ним тридцать три батора. Земля широка, Но постепенно сужается, Цель далека, Но все-таки приближается. Едет Гэсэр побеждать четыре коварства, Едет он их превращать в четыре богатства. В это время четыре злых удальца, Рожденные от злого отца, О намереньях Гэсэра достоверно узнали, К встрече с ним готовиться стали. Самый старший молодец удалой Мощью мощен, силой велик, Низвергается вниз многоводной рекой С вершины горы Сардык. Собирается он Гэсэра волной захлестнуть, Собирается он Гэсэра водой захлебнуть. Но Гэсэр к реке спокойно идет, В воду трость окунает и речь ведет: — Река, река, сделайся ты безвредной, Река, река, сделайся ты полезной, Река, река, у людей бедных Исцеляй все недуги ты и болезни. Второй молодец, Живущий на высокой горе, Второй удалец, Катающийся на серебре, Ощерил на Гэсэра остры и велики Серебряные клыки. Но Гэсэр к собаке спокойно идет, Тростью ее касается и речь ведет: — Собака, собака, рассыпься на серебро, В каждом кармане у людей окажись, Стань для них имуществом и добром, Посеребри ты людям бедную жизнь. Третий молодец, Живущий на золотой горе, под самыми облаками, Встречает Гэсэра золотыми оскаленными клыками. Но Гэсэр к собаке идет спокойно, Тростью ее касается и говорит достойно: — Собака, собака, рассыпься на чистое золото, Стань для людей безумной страстью, Чтобы люди к тебе стремились смолоду, Чтобы люди тобой утешались в старости. Четвертый из удальцов, Пряча, закрывая свое лицо, В глубине земли лежит, не шевелится, Что Гэсэр мимо него пройдет, надеется. Но Гэсэр тростью над ним помахал И такие слова ему сказал: — Перестань ты быть скрытым коварством, Стань для людей ты вечным богатством. Когда все это Гэсэр совершил, Баторов и Ноенов позвал-собрал, Великий праздник устроить решил, Со своими сподвижниками запировал. — Были мы удачливы, — он говорит,— Были мы счастливы, — он говорит,— Всех мы победили, — он говорит,— Веселье мы заслужили, — он говорит. Восемь дней они пируют, На девятый — опохмеляются, Готовят они коней и сбрую, В дальний путь собираются. Коней накормленных обласкали, Коней обласканных оседлали, В сторону дома поскакали. Когда тихо едут, Комья, величиной с блюдо, из-под копыт летят, Когда быстро едут, Комья, величиной с котел, из-под копыт летят. Река длинна, Но до моря все равно добирается, Дорога далека, Но дом все равно приближается. Прискакали они в долину Моорэн, Прискакали они на берег моря Мунхэ, Прискакали они на землю Хатан, Скачут они весело, без боязни, Видят они множество очагов-огней, Привязывают они боевых коней К золото-серебряным коновязям. Встречает их Алма-Мэргэн, Гэсэра жена, Вселенную красотой затмевает она, Победителя Гэсэра за руку берет, Через перламутровую дверь во дворец ведет За стол золотой Гэсэра сажает. Что дальше было никто не знает. Перевод Владимира Солоухина.

ВЕТВЬ ШЕСТАЯ

ГЭСЭР УБИВАЕТ ЧУДОВИЩЕ ШЭРЭМ-МИНАТА

Чудовище хочет истребить жизнь на Земле

Ствол у дерева серый, Свечи в желтой листве, А в стихах о Гэсэре — Битва в каждой главе. Нам за ястребом в тучах Почему б не погнаться, Родословной могучих Почему б не заняться? Так рассказывают старики: Происшедший из тела Атая — Из отрубленной левой руки, — Возмужал, годов не считая, Укрепился Шэрэм-Мината. Был таким убийца проклятый: Он таил в трехсаженном рту В целых пять четвертей язык. Непомерно остер и велик Был один-единственный клык. Черен был ненавистный лик, Красных глаз пылали круги — Страшно было на них смотреть! Жизнь и радость — его враги, А в руке — чугунная плеть. Обитал он в пределах ненастья — Ближе смерти и дальше счастья. Это было время, когда Процветал человеческий род: Много видел от солнца щедрот, А болезней не знал никогда. Изумрудной лоснились травой Бесконечные поймы-луга И бессмертного моря прибой Гулом волн услаждал берега. В это время чудовище злое, В чьей руке — чугунная плеть, Поражение помня былое — В прежней жизни — и дальше терпеть Не желая старой обиды, Порешило: настала пора Рассчитаться с силой добра! Гневом, ненавистью объятый, Завидущий Шэрэм-Мината Из огромного высунул рта Длинный, в пять четвертей, язык. Напоил свой единственный клык Смертоносным дьявольским зельем, Повернул ровно тридцать раз Он круги своих красных глаз, И, ударив рукой по ущельям, Своротил он громады гор И взглянул на земной простор С лютой злобой и черным весельем. Порешил он, что месть свою, Напоенную зельем обид, На Гэсэра обрушит в бою, Человеческий род истребит! Сжал рукою плетку чугунную, Над землей наклонился юною. Ближе смерти и дальше счастья, На погибель цветущим странам, Захрипел он ветром-бураном, Залил землю влагой ненастья. Он печальным сделал удел Трех тубинских мудрых вождей. Истреблял он малых детей На земле, которой владел Справедливый Абай-Гэсэр, — Истреблял их, покуда малы, В сером царстве тумана и мглы. Жеребенка глотал он живьем, Чтобы стать не успел он конем. Ежедневно по сто детей, Еженощно по сто коней Истребляло чудовище злое. На земле погибало живое. Красной крови потоки текли, Дым клубился вблизи и вдали, Черной крови потоки текли, Мгла душила тело земли. Поднималась над миром гарь, Умирали среди смятенья Люди, звери, птицы растенья — Все живое, всякая тварь. В табунах, стадах и отарах Погибали самые жирные И сливались в реки всемирные Слезы юных и слезы старых. Похвалялось злое отродье, Поднимая чугунную плеть: «Увядает земли плодородье, И на это мне любо смотреть! Я — безводье, и я — бесплодье, Я не дам ликовать добру, Всех детей на земле сожру! Что ты можешь сделать, Хурмас, Или ты, Гэсэр, мощный витязь? Как людей вы спасете сейчас? Ну-ка, храбрые, отзовитесь!» Злобный дух, черный бес хохотал, Проклял небо и землю, бахвал: «Я всего живущего враг — Из людей никого не оставлю, Пусть последний погаснет очаг! От животных я землю избавлю — Никого я в живых не оставлю! Ни людей, ни зверей, ни дорог Пусть не знает мир необъятный!» Злобный дух, кровожадный, отвратный, Так бахвалясь, на землю прилег, Расстелив потник сыромятный.

Гэсэр отправляется на битву с чудовищем

В это время Абай-Гэсэр, Самых светлых исполненный дум, Обладая умом провидца, Волшебствам двадцати и двум На ладони велел появиться, А потом по перстам пустил Чародейных двенадцать сил И воскликнул: «Богатыри, Сильнорукие тридцать и три, Моему вы слову поверьте: То чудовище, что живет Дальше счастья и ближе смерти, Недруг тверди, суши и вод, У которого черный лик И один-единственный клык В глубине трехсаженного рта, Кровожадный Шэрэм-Мината,— Тот, кто, ненавистью объятый, Сжал в руке чугунную плеть, Чьи страшны круги красных глаз, Ополчился войной на нас, Чтобы жизни не было впредь!» Обратившись с речью такою К тридцати и трем главарям, К небожителям-богатырям, Он раскрыл могучей рукою Стародавнюю Книгу Судеб. И воитель духом окреп, Как прочел заповедное слово: «Если должен ты одолеть Кровожадного беса злого, В чьей руке — чугунная плеть, То его ты один одолеешь. Если ж ты победить не сумеешь, То потерпишь один пораженье, Потому что в этом сраженье Не помогут богатыри — Сильнорукие тридцать и три». Приказал Гэсэр, чтоб мгновенно Снарядили в поход Бэльгэна, Ветроногого скакуна, И, поскольку дорога трудна, Взял Эржен-Шумара с собою — Одного из богатырей: Поскакать походной тропою Приготовится пусть поскорей. Услыхали эти слова И отправились за Бэльгэном, За гнедым конем драгоценным, Остальные тридцать и два. В это время скакун гнедой Утолял свою жажду водой Из прозрачного родника, Рядом с облачной синевой. Он питался нежной травой, Что была и тучна и сладка. У гнедого была красива, В три воза шириною, грива, Страх и трепет внушал он врагу, Изловили его на лугу, Там, где глазу вся даль открыта. Чтобы твердыми стали копыта, Повели его в поводу По камням, а потом по льду. Привязали его на вершине, Чтоб, как ястреб, летал отныне, Привязали среди долины, Чтоб познал полет соколиный. Чтоб к лишеньям его приучить, Прошлогоднюю дали травку, Дали ржавой воды в добавку. У коня — пушистая холка, А потник — из мягкого шелка. Оседлали его седлом, Что сверкало литым серебром. Чтобы трудный брал он подъем, Серебрился нагрудник на нем, Чтобы спуск ему был нипочем, Серебрился надхвостник на нем. Вот накинули на коня С десятью ремешками подпругу, С двадцатью язычками подпругу, Место поводу — полукругу — Под переднею дали лукой, А под задней седельной лукой Дали место плетке тугой, Что из красного сделана дерева: Крепко била плетка Гэсэрова! Снарядил и Эржен-Шумар Скакуна чудесного цвета Загорающегося рассвета, Взял с собою стрелу, что всегда Излучала свет, как звезда, И решил: «Конь готов к войне, Приготовиться надо и мне». И к Абай-Гэсэру пошел. Там, накрыв серебряный стол, И Гэсэр, и его жена — Та хозяйка Алма-Мэргэн, Что была для битв рождена,— Угостили его на славу, Дали мясо, к мясу — приправу. В путь пора собираться теперь. Стал Гэсэр одеваться, кружась Перед зеркалом, ростом с дверь. Стал Гэсэр одеваться, кружась Перед зеркалом, шириной В богатырский потник седельный. Он сориночки ни одной, Он пылиночки ни одной Не оставил на ткани нательной. Натянул шаровары-штаны, Что, как печень, были черны, А на ощупь, как замша, нежны: Из семидесяти — помнят воины — Шкур изюбров штаны были скроены! Нацепил он справа колчан, Что серебряным был издельем, Что сравнялся с узким ущельем, А налучник, что шириной Равен был равнине степной, Нацепил он на левый бок. Превосходный, меткий стрелок, Он в налучник серебряный вдел Лук, для славных сработанный дел: Было все у него, чтоб стрелять, А подставок — семьдесят пять. И число такое же стрел Он поставил торчком в колчане, Девяносто — расставил врозь, Чтоб зимою на снежной поляне Мерзнуть воину не пришлось, Чтобы летом, в горячий день, Эти стрелы давали тень. Он оделся в такие одежды, Чтоб никто не питал надежды Среди тех, чьи плечи сильны, Одолеть его в день войны; Чтоб ни острое, ни тупое Не пробили во время боя Облаченья твердую сталь, Чтобы сталь сверкала, как даль, Освещенная солнцем юга, Чтоб, как листья, шуршала кольчуга. На двенадцать весен вперед, Чтобы голодом не был мучим, Он запасся жиром паучьим, Этим жиром обмазал рот. Чтобы голодом не голодать, Двадцать лет без пищи страдать, Он уста, что крови красней, Впрок обмазал жиром червей. Взял с собой он четыре посоха, Чтобы с ними ходить, как посуху, По воде четырех морей, Взял с собою носимый на шее Красный камень богатырей, Что бессчетных преград сильнее, Взял с собою ветку сандала, Чтоб от боли она исцеляла, Взял аркан, чтоб на поле брани Оказались в белом аркане Многочисленные враги. Он потом натянул сапоги, Что из рыбьей сделаны кожи. Черной юфти она дороже. Богатырь на плечи надел Из парчи накидку-дэгэл: В дорогом облаченье этом Бились воины только летом. Вот он пальцем большим шевельнул — И застежки все застегнул, А потом свой стан затянул Кушаком извитым, прославленным, В серебро и злато оправленным. Он надел и панцирь и щит — Ничего их не устрашит: Ни равнин дожди многодневные, Ни дружин вожди многогневные. Он соболью шапку надел, Что казалась огромной копной. Кисть была словно холм травяной И дрожала от ветра дорог. Нацепил он на правый бок Закаленный булатный меч, Сотворенный для ратных сеч,— Он в крови не утрачивал злости, Не тупился о белые кости, Он на восемьдесят шагов Удлинялся при виде врагов, А сжимался на восемь шагов, И при этом он был таков: Острие — хитрей колдуна, На ребре видны письмена, Смертоносен его удар! Вот Гэсэр и Эржен-Шумар Открывают хангайскую дверь Из чистейшего перламутра, Вот Гэсэр, величав и строг, Переходит через порог, А порог сверкает, как утро, А порог — белый мрамор Хангая. И по лестнице из серебра, Ни ступеньки не пропуская, Отправляются со двора. Попытались бы так спуститься Жеребенок и кобылица, Поскакали б за смельчаком Кобылица да с лончаком! Подошел он к серебряным кольям, Где, на привязи стоя, гнедой Многотравным дышал раздольем, Повод взял богатырь молодой, Быстро ноги вдел в стремена, На гнедого вскочил скакуна И уселся крепко в седле Из якутского серебра, Чтоб помчаться на помощь земле Ради жизни, во имя добра. Наклонясь к седельной луке, Крепко в правой зажав руке Плеть из красного тальника, Он рукою левою вдруг Незаметно почти, слегка Дернул повода полукруг, И проделал круг, повторяя Светлый солнечный круговорот, И с Эржен-Шумаром вперед Поскакал — только пыль густая Поднялась, уперлась в небосвод, Только шапки высокая кисть Трепетала нитями алыми Над ущельями и над скалами.

Первая схватка с чудовищем

Если скачут всадники наши Не спеша, из-под гордых копыт Пыль до самого неба летит И комки этой пыли — как чаши, А помчатся они побыстрей — Будут пыли комки как котлы… Двое славных богатырей Там, где в зелень одеты стволы, Словно белки, мелькают в листве. Там, где с тучами горы в родстве, Словно соколы над вершинами, Машут крыльями соколиными. То несутся по тропкам росистым, Словно камень, с обрыва пущенный, То летят со звоном и свистом, Будто стрелы, что в воздухе сплющены. Над пространствами в сто кругозоров Скачут всадники выше воздуха, Расстоянье в пятьсот просторов Покрывают, не зная роздыха. Скачут громко ли, скачут ли тихо — Наступает ночевки пора. Вот стрела взметнулась, быстра,— Наземь падают лось и лосиха. Разожгли они пламя костра Там, где чистый бежал родник. Каждый снял седло и потник С двух коней, что скакали лихо, Напоили их свежей водой, По траве пустили густой. Как вкусны будут лось и лосиха, Что нанизаны на вертела! А когда вечерняя мгла Листья в темный покрасила цвет, Погрузились всадники в сон. Не успел еще бледный рассвет Озарить, осветить небосклон — Оба спутника пробудились, Родниковой водой насладились, Подкрепились мясом лосиным. Не успела еще заря Просиять лугам и долинам — Два могучих богатыря Огневых коней оседлали, Поскакали в дальние дали. «На чужбине сойдемся с врагом — Учиним на чужбине разгром. Встретим недруга в нашем краю — Сокрушим его в быстром бою!» Так решили твердо и строго И помчались во весь опор. Если в горы вела дорога, Пролетали над гребнями гор, Если море пред ними синело, То четыре волшебных посоха Помогали им быстро и смело Мчаться по морю, будто посуху Если снег выпадал глубокий И в пути стрекотали сороки — Возвестители зимних дней, Если ветки деревьев вздрагивали, То воители поплотней Лисьи шапки свои натягивали. Если в зеркале луж красовались Синецветные небеса, Если, звонкие, переливались Соловьиные голоса, Если в мире рождалось тепло, Возвещая, что лето пришло,— Мчались, вороты расстегнув, Два воителя, два смельчака. Хоть земля была широка, А воители к месту поспели, Хоть была бесконечна река, А достигли все-таки цели. В это время Шэрэм-Мината, Чье жилье — у горного ската, Ближе смерти и дальше счастья, Ненавистник тубинских владык, У которого в страшной пасти Был один-единственный клык, Был язык в целых пять четвертей — Страшный бес, пожиравший детей, Враг земли, враг жизни подлунной, Обладавший плетью чугунной, Черный дух, чья злоба зажглась В двух кругах ярко-красных глаз, Чья слюна истекала ядом — Понял мерзким умом колдуна, Что Абай-Гэсэр где-то рядом, И решил: «Да будет война. Я помчусь Гэсэру навстречу, Я начну смертельную сечу». Вот Гэсэр, на погибель злу, Из колчана достал стрелу, Зачинавшую ратное дело. Вот взвилась, взлетела стрела, Но врага пронзить не могла,— По броне скользнув, улетела. А свирепый бес тридцать раз Повернул круги красных глаз, Обнажил единственный клык, Длинный высунул свой язык, Ядовитой забрызгал слюной. Ненавистник жизни земной Черной плетью — три ночи, три дня Стал направо бить и налево — Чуть Гэсэр не свалился с коня! И тогда, исполненный гнева, Размахнулся Гэсэр мечом,— О мече мы слово начнем! Восхищая вселенную целую, Удивительным свойством он славился: Он о кость не тупился белую, В красной, жаркой крови не плавился! Но утратил он свойство свое, Он с чудовищем злобным не справился. Иступилось его острие, Изогнулся булатный меч, Не сумел он беса рассечь! Становилось чудовище злее, А Гэсэр бился с гневом удвоенным: «Хоть и бычьими были шеи, Я сворачивал шеи воинам. Так неужто теперь врагу Бычью шею свернуть не могу?» Так подумав, с гнедого сошел он, Непреклонной решимости полон. Две полы заткнув за кушак, Засучив рукава, смельчак Супостата схватил за предплечья — Да не мог нанести увечья. Издевается бес кровавый: «Слишком слабы твои суставы, Слишком волосы редки и жидки, Слишком жалки твои попытки!» Так сказав, из Гэсэровых рук Злобный бес вырывается вдруг, Бьет чугунной плетью с размаха. Но Гэсэр не ведает страха: «Если есть у шеи хрящи, Сверх шести хряща не ищи, Если ты человеком рожден, Выполняй человечий закон!» Так подумав, напряг сухожилья И в сраженье вступил рукопашное, Чтоб избавить мир от насилья. Он схватил чудовище страшное За предплечье правой руки — Стали биться они, как быки. Сила с мощью великой столкнулась, Синецветная твердь содрогнулась, Мироздание пошатнулось, Море вздрогнуло и захлебнулось, Превратились горы в песок, Разъярился речной поток, Желтоцветная пыль взметнулась — И земля во мгле задохнулась! В черной мгле и желтой пыли Исчезали приметы земли, Все живое стало незримо В облаках тяжелого дыма… Трое суток — и ночью и днем — Длится бой на просторе земном. Длится битва семь дней, семь ночей Кто сильнее из двух силачей? Здесь могучий бьется с могучим. Если их на верблюда навьючим, Одинаковым будет их вес, И такой же вес мы получим, Если их на лошадь навьючим. С человеком сражается бес От зари до полночного часа, Задевая края небес, От спины отрывая мясо, На груди разрывая мясо, Попирая полночные горы, Коль другой не видно опоры, Попирая вершины юга,— Уничтожить хотят друг друга! Длится бой девяносто суток. Между гор найдя промежуток, Бой ведут на тропе ледяной. Девять месяцев длится бой. Храбрецы, как лошади, взмылены, Обескровлены, обессилены, От зари до позднего часа Попирают дно пропастей. Воздвигается горка из мяса, Воздвигается холм из костей,— Уничтожить не могут друг друга! Прилетают вороны с юга, Это мясо на ночь уносят, Разрешенья при этом не просят. Покидая север, сороки Прилетают на краткие сроки И на сутки мясо уносят И при этом слова произносят: «Своего нам давайте мяса, Пусть побольше будет запаса, Чтоб на тысячи тысяч лет Было мясо для птиц на обед!» Так сказав, сороки и вороны Разлетаются в разные стороны. Целый год в борении прожит, А Гэсэр победить не может Ни военною мощью меча, Ни надменною силой плеча, Ни копьем, ни острой стрелой, Ни отвагою удалой. От зари до полночи лунной Злобный бес, не кончая сраженья, Бьет Гэсэра плетью чугунной До всемирного изнеможенья! Так сражаются благо и злоба, Круглый год продолжается бой. Ослабели в сражении оба, Обескровлены долгой борьбой. Мощь иссякла, и сталь заржавела, И они, соблюдая правила, Порешили передохнуть: Каждый в свой отправился путь. Обладая ценным сокровищем — Чистым сердцем, умом прозорливца, — Так подумал Гэсэр: «С чудовищем Слишком рано решил я сразиться. Не хватает мне силы-уменья, Не хватает и разуменья». И с Эржен-Шумаром вдвоем На гнедом Бэльгэне своем Богатырь поскакал домой По тайге, что слывет глухой, По горам, что слывут высокими, По морям, что слывут широкими, По просторам, слывущим далекими, По озерам, слывущим глубокими. Он добрался до моря Мунхэ, До своей долины Морэн, До реки Хатан многопенной. Как приехал к себе домой, Удалого коня Бэльгэна К кольям коновязи расписной Привязал он привязью красной, Сотворенной из ткани атласной, И к супруге своей молодой Он вошел в чертог золотой. Тут Алма-Мэргэн, та жена, Что для грозных битв рождена, Увидав, что супруг пришел, Золотой накрывает стол, Накрывает серебряный стол, Угощает Абай-Гэсэра Вкусной пищей, крепким вином, Угощает арзой-хорзою И, сияя свежей красою, С милым мужем садится вдвоем. Вот, отведав чуть-чуть вина, Вот, откушав чуть-чуть еды, Рассказать попросила жена, Чем его завершились труды. Рассказал Гэсэр полушепотом, Что свирепа чугунная плеть: Ни отвагой, ни силой, ни опытом Не сумел он врага одолеть. Ослабев, он вернулся обратно, Он решил отдохнуть немного, Но теперь ему непонятно: Где лежит к победе дорога? И жена ответила-строго: «Не тебе ли твои небожители — Пятьдесят и пять — помогли Вновь родиться в земной обители Ради жизни и правды земли? Не тебе ли была бурханами Пятикнижная мудрость дана, Чтоб твоими деяньями бранными Укрепилась твоя страна? Если ты не сразишь чудовище, Чье губительно самовластье, То чудовище, чье становище — Ближе смерти и дальше счастья, Чье оружье — чугунная плеть,— Кто ж сумеет его одолеть? Кто же землю наполнит цветением, Чтоб она перестала страдать, Чтобы к людям, животным, растениям Счастье жизни вернулось опять? Злобный бес, погибель готовящий Детям всех государств-племен, Должен, должен быть побежден,— Так иди, победи чудовище! Ты во имя людей потрудись, Поднимись на небесную высь, Ты спроси у Хурмаса-отца И у бабки Манзан-Гурмэ: Как борьбу довести до конца, Чтоб она завершилась победой? Эсэгэ-Малана проведай — Там и мудрости почерпнешь!» Говорит ей Гэсэр в ответ: «Ты права, твой совет хорош, Ибо правилен твой совет!» И тогда на коне Жэгуртэ, Что к небесной взмывал высоте, Полетел Гэсэр удалой, Ввысь поднялся, расстался с землей, Вскоре скрылся в небе рассветном На своем коне синецветном.

Манзан-Гурмэ вручает Гэсэру шерстобитный смычок

Поднимаясь все выше и выше В беспредельном небе, Гэсэр До отцовской домчался крыши, Светом солнечным залитой. Он врата объезжает справа, Возле коновязи золотой Оставляет коня, величаво В белозвездный вступает чертог. Ни соринки не оставляя, Перешагивает порог — Светозарный мрамор Хангая, И здоровается по обычаям, С богатырским гордым величием. Хан-Хурмас и Гэрэ-Сэсэн Дорогого приветствуют сына, Многомощного исполина, Чью отвагу повсюду славят — И на небе, и на земле. Угощенье отменное ставят На серебряном щедром столе, Накрывают и стол золотой, А на нем, с курган высотой, Возвышаются масло и мясо И рекою льется питье. Средний сын пред лицом Хурмаса Рассказал про горе свое. Рассказал отцу про чудовище С трехсаженной свирепой пастью, Про чудовище, чье становище Ближе смерти и дальше счастья, Рассказал про то, как злодей Пожирает малых детей. «Этот бес, — Гэсэр говорит,— Зло и мрак на земле творит, Истребляет он все живое, А оружье его боевое — Беспощадная черная плеть. Я врага не сумел одолеть. Как покончить с бедою этой? Помоги мне, отец, посоветуй». Хан-Хурмас говорит в ответ: «Силы нет, чтобы дать совет. Только бабка Манзан-Гурмэ Может мудрое слово сказать, Чтобы с гнусным отродьем справиться, Надо к ней за советом отправиться». И отца, и добрую мать На прощанье обнял Гэсэр, Обласкал их речью учтивой, Пожелал им жизни счастливой И помчался к Манзан-Гурмэ. Во дворце своем восседая С чашей разума и добра, Сотворенной из серебра, Так разнежилась бабка седая, Увидав любимого внука, Удалого стрелка из лука, Что ему поднялась навстречу, Обласкала приветливой речью, Обнимая его и целуя, И любовь и милость даруя. Золотой накрывает стол, Накрывает серебряный стол, Ставит все, чем полон котел, Ставит пищу, приятную взору, Ставит мяса целую гору, Наливает море вина… Приступили они к разговору Про старинные времена. О счастливых годах и печальных, Начиная с дней изначальных, До тех пор говорили тогда, Выясняя земные дела, Что в пруду закипела вода, А на камне трава проросла. Покраснев от питья хмельного, Молвил воин такое слово Мудрой бабке Манзан-Гурмэ: «На земле я родился снова Ради жизни и блага людского. Было трудно мне в битве подчас, Но тогда вспоминал я вас… Так бывало — от вас не скрою,— Сила зла побеждала порою, Но скакал я навстречу бою, Славных предков призвав имена, И была мне по силам война. А теперь моя битва — иная… Происшедший из тела Атая, Из руки его левой, отрубленной, Кровь людей на земле проливая, Черной смерти и жизни загубленной Стал причиной Шэрэм-Мината. В трехсаженном рту супостата В целых пять четвертей язык И один-единственный клык. Красных глаз пылают круги, Так что страшно на них смотреть… Жизнь и радость — его враги, в руке — чугунная плеть. Обитает этот злодей Ближе смерти и дальше счастья, Низвергает он на людей То кровавую влагу ненастья, То пургу — все лютей и лютей. Воздвигает холмы из костей, Воздвигает горы из мяса. Дожил я до тяжкого часа! Истребляет Шэрэм-Мината И людской и звериный род, И скота моего приплод, Самых жирных ягнят и телят — Овцы плачут, собаки скулят! Порешил я: пойду войной. Коль вблизи чудовище встречу — Уничтожу в стране родной, Если нет — я устрою сечу На чужой стороне далекой… И сошлись мы в битве жестокой, От зари до позднего часа От спины отрывая мясо, На груди разрывая мясо В буйном гневе кровопролитья,— Но врага не сумел победить я Ни военной мощью меча, Ни надменной силой плеча — Истощилась моя отвага… У небесных мужей, чье число — Пятьдесят и пять, что светло Даровали мне чистое благо, У бурханов, чей свет и тепло Благодарной душою приемлю, Ибо послан я ими на землю, Чтоб карать неправду и зло, У тебя, моя бабка седая, Дорогая Манзан-Гурмэ, У тебя, что глядит, восседая, В чашу разума и добра, Сотворенную из серебра, Я прошу: помогите спасти Человечество на земле, Укажите к победе пути, Чтобы жизнь не погасла во мгле, Дайте недруга одолеть, В чьей руке — чугунная плеть!» Тут Гэсэру Манзан-Гурмэ Говорит слова укоризны: «Как мне жаль, что во имя жизни Ты в бою не сражался как воин! Видно, сын отца недостоин… Шерстобитный смычок возьми. Ты навек породнился с людьми, Так на землю спустись ты вновь, Защити добро и любовь, Защити человеческий род, Защити матерей и сирот!» Тут возрадовался Гэсэр: «Ты мне, бабушка, помогла,— На земле рассеется мгла, Будет сломлен свирепый бес!» Пожелал он ей благоденствия: Пусть не знает горя, главенствуя Над воителями небес, И помчался к себе домой, Взяв смычок шерстобитный с собой.

Вторая схватка с чудовищем

С беспредельных небесных высот Он спустился на землю снова И, людской приветствуя род, Произнес богатырское слово: «Если встретился ты, человек, С многотрудной преградой особой — Трижды взять преграду попробуй!» Для сраженья, что будет сурово, Снарядить приказал он гнедого, А Эржен-Шумару сказал: «Мне ты спутником будешь в дороге, Мы разделим труды и тревоги»,— Снарядиться в поход приказал. Он вступил во дворец золотой, Он вошел к жене молодой, И любимого мужа она Как желанного гостя встретила, Обласкала, взглядом приветила. Говорит он: «Моя судьбина Мне для ратных трудов завещана. Пусть пребудет в дороге мужчина, Как в домашних заботах — женщина. Если есть на пути преграда — Пусть воитель запомнит впредь: Совершить три попытки надо, Чтоб ее наконец одолеть. Высшим благом правды владея, Я иду уничтожить злодея, В чьей руке — чугунная плеть. Он живет в пределах ненастья — Ближе смерти и дальше счастья». У Гэсэра на теле — броня, Боевые доспехи грозны. Сел Гэсэр на гнедого коня, Состоявшего из огня, И открыл дорогу войны. На коне чудесного цвета Разгорающегося рассвета С ним помчался Эржен-Шумар, Как помощник-спутник в дороге, Чтоб делить с ним труды и тревоги. Если едут всадники наши Не спеша — из-под гордых копыт Пыль до самого неба летит, И комки этой пыли — как чаши, Если едут они побыстрей, То взлетают комки, как котлы, На дороге богатырей. Там, где в зелень одеты стволы, Мчатся всадники над листвой, Что обрызгана теплыми росами, Там, где высится кряж вековой, Пролетают они над утесами, Там, где море шумит у нагорий, Переносятся через море. Скачут всадники выше воздуха Над пространствами в сто кругозоров, Покрывают, не зная роздыха, Расстоянье в пятьсот просторов. Порешили стать, на ночлег На холме серебристо-белом, Где еще не ступали вовек Ни животное, ни человек, Где вольготно пернатым стрелам, Где к воде, что дарует родник, Ни один еще конь не проник. Вот и спешились два седока У истока того родника, На холме, что снега белей. Напоили уставших коней И пустили гулять по траве. Приложили стрелу к тетиве — И упали лосиха и лось: Та стрела над ними не сжалилась, Засвистела — пронзила насквозь. Вот лосиное мясо изжарилось На огне сине-красном костра, И заснули стрелки до утра. До того, как явила заря, Словно в зеркало, глядя в родник, Свой румяный, упитанный лик, Два проснулись богатыря, Родниковой водой освежились, Причесались, расположились На холме одиноком, пустынном И насытились мясом лосиным. На траве, что шелка нежней, Двух поймали могучих коней, Оседлали и дальше помчались, О судьбе своей не печалясь. Пролетали повыше воздуха Над пространствами в сто кругозоров, Покрывали, не зная роздыха, Расстоянье в пятьсот просторов, За три дня, не устав ничуть, Покрывали трехмесячный путь, Покрывали за три перехода Путь, длиною в три долгих года. Хоть просторна земля, широка — В наилучшее время поспели, Хоть длинна, бурлива река — Доскакали они до цели. Перед ними легла граница — Здесь им надо остановиться. Обитавший в пределах ненастья — Ближе смерти и дальше счастья, Обладавший чугунной плетью, Приказавший быть лихолетью, Страшный бес, истреблявший людей, Понял с быстрым понятьем злодей, Что Гэсэр уже прискакал, За его охотясь душой, До границы страны чужой. Размахнулся бес непоборною Жгучей плетью, чугунною, черною, И помчался Гэсэру навстречу, Чтоб начать кровавую сечу. Там, где внешней реки переправа, За которой — чужая держава, Там, где блещет издалека Царства внутреннего река Синецветным разливом влаги, В бой вступили два смельчака, Два могущества, две отваги. А на чьей стороне перевес? Бьет Гэсэра свирепый бес, Черной плети удары множит — Победить Гэсэра не может. А Гэсэр, победить желая, В ход пускает стрелу Хангая, Ту, что прочих стрел совершенней, — Зачинательницу сражений. Но, скользнув по броне, от тела Людоеда Шэрэм-Мината Отскочила стрела, улетела, Утонула в разливе заката… Чтобы радость жила человечья, Бьется с бесом Гэсэр бесстрашный. Вот схватились они за предплечья — Ибо в битве сошлись рукопашной. То ведут сраженье по-птичьи, То дерутся они по-бычьи, То, как соколы, жаждут добычи, То — как коршуны на небосклоне, То — как в поле дикие кони. Обопрутся на южную гору — В пыль и прах превратят опору, А на северный станут хребет — В толще пыли сокроется свет. Бьется насмерть с Гэсэром могучим Девять суток свирепый бес. На верблюда обоих навьючим — Одинаковым будет их вес, И такой же вес мы получим, Если их на лошадь навьючим. В том урочище диком, глухом Бес кровавый и сын Хурмаса Из костей воздвигают холм, Воздвигают гору из мяса. Смерть и злобу везде славословящий, Бес, бранясь, устремляется вспять,— И опять наступает чудовище, Бьет чугунною плетью опять, Бьет Гэсэра злое отродье! Мощь Гэсэра уже на исходе, Воин кажется беззащитным, Но тогда о смычке шерстобитном, О подарке Манзан-Гурмэ, Вспомнил воин, сидевший верхом. Он взмахнул шерстобитным смычком И ударил беса с размаха Так, что мерзкий присел от страха, Стал слабее пыли и праха. А Гэсэр сечет и сечет — Он теряет ударам счет,— Чтобы выбить из тела дух. Злобный бес от ударов распух, Стал недвижным язык в страшной пасти. Обитавшего в черном краю — Ближе смерти и дальше счастья, Богатырь одолел в бою Ненасытного людоеда. Вынул душу и вышиб дух. Свет в глазах злодея потух. Наконец-то пришла победа! Раскраснелся Гэсэр от счастья: «С тяжкой справились мы напастью, Побежден кровожадный враг, Всем внушавший ужас и страх!» Вот Гэсэр и Эржен-Шумар Порубили деревья лесные, И сухие стволы и сырые, Порубили деревья таежные Вместе с ветками, вместе с корнями. Утверждая слова непреложные, Разожгли высокое пламя И в огне возмездья сожгли Изувеченные останки Кровопийцы, врага земли, Возле черной его стоянки В ненавистных пределах ненастья — Ближе смерти и дальше счастья. И осиновою лопатой Этот пепел собрали проклятый, Чтобы ветры, что с севера веяли, Черный пепел на юге рассеяли, И лопатою из березы, Отомстив за людские слезы, И золу собрали и сажу И пустили по горному кряжу, Чтобы ветры, что с юга веяли, В странах северных пепел рассеяли.

Торжество жизни

Вот спаситель всего живого, Победитель чудовища злого, Именуемый всюду Гэсэром, Серебристую трубку достав, Что казалась с нерпу размером, Из похожего на рукав Темно-бархатного кисета, Трубку красным набил табаком. Он огнивом жемчужного цвета Высек яркие искры огня — Пламя вырвалось из кремня. Насладился Гэсэр табаком — Закурил, затянулся дымком, А как выдул дымок — был он цвета Загорающегося рассвета! Совершивший великое дело, Возвративший отчизне смело Счастье жизни, счастье добра, Так Гэсэр порешил: «Пора Нам коней повернуть обратно!» И с Эржен-Шумаром вдвоем Поскакал он знакомым путем. А земля кругом благодатна, И отрадно мчаться вперед. Льются реки, сердцам их вторя, Говоря им: «От смерти и горя Вы спасли человеческий род. Возвратили счастье, и волю, И любовь, и блаженную долю Человеческому очагу, Ибо смерть нанесли врагу!» К той реке, что их в детстве поила, К той земле, где возникла их сила, В дорогие, родные края, Где у каждого — дом и семья, Поскакали, как быстрая влага, По дороге света и блага. Вот коней замедляют бег, Потому что стать на ночлег Посреди долины пришлось. Их стрела, подчиняясь приказу, Двух животных пронзила сразу — И упали лосиха и лось. О кремень огнивом ударили Два защитника вольной земли, Сине-красный костер разожгли, И лосиху и лося изжарили, И на отдых спокойно легли. Не успел еще в небе разлиться Бледный свет зари молодой — Освежили руки и лица Родниковой чистой водой, Привели одежды в порядок, Подкрепились мясом лосиным, И навстречу сияниям радуг Понеслись по горам и долинам, Мчались всадники выше воздуха Над пространствами в сто кругозоров, Покрывали, не зная роздыха, Расстоянье в пятьсот просторов. Вновь решают на отдых лечь, Вновь решают они разжечь Сине-красное пламя костра, Но Гэсэр, заступник добра, Произносит такую речь: «Там, где мы ночевали вчера, Я забыл, оставил на пне Плеть из красного тальника. Та ночевка отсель далека, И без плети приходится мне Приближаться к моей стороне». И тогда, не желая ночевки, Поскакали без остановки, Поскакали к себе домой, К той стране, что была им родной, К той реке, что их в детстве поила, К той земле, где возникла их сила, К побережью моря Мунхэ, К той долине, чье имя — Морэн, К той супруге — Алма-Мэргэн, Что Гэсэра ждала дорогого… Богатырь привязал гнедого К кольям коновязи золотой: Охранитель всего живого, Сокрушитель чудовища злого,— Победитель вернулся домой! Был он встречен с любовью женой, Было радостным возвращенье Ратоборца в родимый дом. На столах перед ним угощенье — На серебряном и золотом: Мясо всякое здесь в преизбытке, И арза, и другие напитки. И тогда Гэсэр говорит: «Возвратилось хорошее время, Мне не нужно военное стремя, Уберу я кольчугу и щит». Говорит победитель-воин: «Снова счастлив мир и спокоен, Род людской избавлен от мук — Уберу я стрелы и лук». В этот час прямодушный Саргал Прозорливым умом угадал, Что, земли и неба избранник, Возвратился домой племянник, Что Гэсэр уничтожил чудовище, Чье губительно самовластье, То чудовище, чье становище — Ближе смерти и дальше счастья! И возрадовался Саргал, Он к племяннику прискакал И сказал ему, что отныне На земле не погаснет свет. А Гэсэр вздыхает в ответ: «Там, где мы ночевали, в долине, Что от наших мест далека, Плеть из красного тальника Я забыл, оставил на пне, И пришлось поэтому мне Возвратиться без плети к жене!» На Гэсэра ласково глядя, Улыбнулся племяннику дядя. Прямодушный нойон Саргал В золотой барабан ударил, Свой народ на праздник собрал. Он Гэсэра гордо восславил На веселом, обильном пиру, Ибо воин, служа добру, Род людской от смерти избавил, В самый трудный и горький час Все живое от гибели спас, Чтоб любовь на земле не погасла, Чтоб светились покой и мир… Восемь дней продолжался пир. Словно холм, поднималось масло, Мясо высилось, точно гора, Разливались вина, как реки… В честь великой победы добра, Утвердившей счастье навеки, Длится пир девять дней и ночей. Много сказано было речей. Сколько можно есть-угощаться? Стал народ по домам разъезжаться. А Гэсэр и его жена В многотравной, мирной долине, Говорят, пируют поныне, А кругом ликует страна, Изобилья и света полна. Перевод Семёна Липкина.

ВЕТВЬ СЕДЬМАЯ

КАК ГЭСЭР ПОБЕДИЛ ДЬЯВОЛА АБАРГА-СЭСЭНА

ЧАСТЬ 1

Священное желтое дерево, На каждой ветви свеча горит, Девять сказаний древних, Каждое о доблести говорит. Бобра промелькнувшего, черного Почему не добыть, не взять? Богатырей родословную Почему не пересказать? Оставив все другие заботы, Абай Гэсэр отправился на охоту. Поехал он промышлять дорогих зверей, Едва за ворота — гость у дверей, Не с чужой стороны, не из дальних стран Дядя его — Хара-Зутан. Встречает дядю невестка, Гэсэра молодая жена. На почетное в доме место Сажает дядю она. Золотой накрывает стол, Ставит вкусные яства, Серебряный расстилает стол, Ставит редкие яства. Угощает его прозрачной арзой, Угощает его светлой хорзой. Все напитки, что она выставила, Были напитки крепкие, выстоянные. Хара-Зутан, А душа у него, как известно, черная. Выпил раз, выпил повторно, Выпил трижды, выпил еще, Потерялись выпитому мера и счет. Хара-Зутан От съеденного разомлел, Хара-Зутан От выпитого захмелел. Забыл он время, забыл и место, Стал приставать к молодой невестке. Стал он за нее руками цепляться. Стал он ей в любви признаваться. Ничего в тумане хмельном не видя, Давние стал вспоминать обиды. — Я ведь тоже сватать тебя приходил, Да Гэсэр в состязаниях победил. Мало ли что, он всех побил, А я тогда тебя больше любил. Совсем Хара-Зутан распустился, Ухаживать за чужой женой пустился. Смотрит молодая Тумэн-Жаргалан, Что гость дорогой совсем уж пьян, Постелила она ему постель Высотой по колена, Подушек положила до потолка, Взбила она ему постель Мягкую, словно пена, Чтобы дядя не отлежал бока. Спать захмелевшего уложила, Соболиным одеялом его укрыла. Проснулся Хара-Зутан-Ноен, А душа у него, как известно, черная. Смотрит — лежит на постели он, Постель пуховая и просторная. Водой холодной он освежился, Волосы руками пригладил на место. Приосанился, приободрился, Выходит к молодой невестке. А та подумала: «Дядя с похмелья, Наверное у него голова болит». Не успел Хара-Зутан отойти от постели, Глядь перед ним бокал налит. Выпил, опохмелился Хара-Зутан И стал сильнее вчерашнего пьян. Стал он за невестку руками цепляться. Стал он ей в любви признаваться. То, что вчера говорил, повторяет, Ко вчерашнему новое прибавляет. Называет он Тумэн-Жаргалан прекрасной, Сравнивает он Тумэн-Жаргалан с зарею ясной. Рассказывает, Как он свататься к ней приходил, Доказывает, Что он ее больше других любил, Что он ее из всех невест выбрал, Но молокосос Гэсэр состязания выиграл. И вернуться пришлось с пустыми руками, Но с тех пор на душе — обида-камень. А теперь, когда Гэсэр на охоте рыщет. Никто нам не мешает исправить дело. Племянник на дяде родном не взыщет, А ты, вон какая молодая да белая… Смотрит молодая Тумэн-Жаргалан, Что гость дорогой совершенно пьян, Постелила она ему постель, Высотой по колена, Подушек положила до потолка. Взбила она ему постель, Мягкую, словно пена, Чтобы дядя не отлежал бока. Гостя хмельного спать уложила, Бобровым одеялом его укрыла. Проснулся утром Хара-Зутан-Ноен С черной и злой душой, Смотрит, лежит на постели он, На пуховой и на большой. Водой родниковой он умылся, Волосы руками пригладил, Приосанился, приободрился, Выходит к невестке дядя. А невестка подумала: «Дядя с похмелья, Наверное у него голова болит». Не успел Хара-Зутан отойти от постели, А перед ним уж опять бокал стоит, Налит бокал прозрачной арзой, Налит бокал крепчайшей хорзой. Дядя выпил и закурил, Пуще прежнего задурил. То, что вчера говорил, повторяет, Ко вчерашнему новое прибавляет. Стал он за невестку руками цепляться, Стал он ей в любви признаваться. Называет он Тумэн-Жаргалан прекрасной, Сравнивает он Тумэн-Жаргалан с солнцем красным. Рассказывает, Как он свататься к ней приходил, Доказывает, Что он больше других ее любил, Что состязаний он выиграть не сумел, Что жалок и горек его удел, Но настала пора все поставить на место, Надо дяде соединиться с невесткой, Надо нам во всем разобраться… Гэсэр, приехав, не будет ругаться, Что дядя с невесткой соединились, Что дядя с племянником дополнительно породнились. Смотрит хозяйка Тумэн-Жаргалан, Что гость дорогой совсем уж пьян, Что свел с ума его крепкий хмель, Начинает ему стелить постель. Постель она стелит высотой по колена, Взбивает ее нежнее, чем пена, Кладет подушек до потолка, Чтоб гость дорогой не отлежал бока, Чтобы гость дорогой не отлежал и спину, Одеялом укрывает его соболиным, Одеялом бобровым его укрыла, Тепло одела, спать уложила. Утром проснувшись еле-еле, Смотрит Хара-Зутан-Ноен, На мягкой, широкой постели Под одеялом бобровым находится он. Водой родниковой умылся, Волосы пригладил ладонями, Приосанился, приободрился, Выходит к хозяйке дома. А хозяйка подумала: «Ведь дядя с похмелья, Наверное, у него голова болит». Не успел Хара-Зутан отойти от постели, А стол для него уж опять накрыт. Стоит на столе арза, Стоит на столе хорза. Дядя выпил и закурил, Хмель ему голову задурил. К Тумэн-Жаргалан красивой Начал он опять приставать: Считая ее спесивой, Начал уговаривать-увещевать. Ничего уж тут не боялся он, Разошелся совсем, распоясался, То, что трижды говорил, повторяет, Четвертое, новое, прибавляет. Величает ее торжественно, Называет ее божественной, Называет ее красотой вселенной, Хватает ее за колена. — Должны мы, — говорит, — соединиться, Друг другу мы должны полюбиться. Гэсэр тебя из-под носа увез, Но он мальчишка и молокосос. А нужен тебе такой как я, Будешь ты вечно — жена моя. Тут уж Тумэн-Жаргалан не вытерпела И все дорогому гостю выговорила. «В первый день я подумала, Что ты просто пьян. Во второй день я подумала, Что ты стар и пьян. В третий день я подумала, Что ты глуп и стар. А ты опять волочиться стал. В четвертый раз я подумала, Что ты не выспался, А ты, оказывается, вправду высказался. Три дня я думала, Что ты шутки шутил, А теперь я вижу, Что ты всерьез говорил. Вот сейчас я тебе отвечу, Крыть тебе будет нечем». Вышла она из дворца, В ладошки хлоп-хлоп, Спустилась она с крыльца, Каблучком топ-топ. Вышла она во двор, Каблучком стук-стук, Буйдан-Улаан батор Тут как тут. Не спускает батор с хозяйки глаз, Отдает хозяйка ему приказ. — Наш дядя Хара-Зутан Напился пьян, К тому же, Хара-Зутан Оказался большой буян. Возьми-ка ты его, Мой верный батор, Выведи-ка ты его На широкий двор. Посади-ка ты его на коня, Батор дорогой и верный мой. Отправь-ка ты, ради меня, Поскорее дядю домой. Боолур-Сагаана небожителя Первый и лучший сын, Буйдан-Улаан батор, Служил Гэсэру с давних уж пор, Тумэн-Жаргалан желанье Сразу же он угадал, Твердое ее приказанье Исполнять немедленно стал. Кнут с рукояткой из яшмы Он в правую руку берет, И в покои, где гость их бражничает, Смело и прямо идет. Идет он в убранство Золотого дворца. Где буйству и пьянству Не видно конца. Входит он в те покои, Где льется вино рекою, Где арза пьется светлая. Где хорза льется крепкая, Где гость ничего не боящийся, Разошелся и распоясался. Бессвязные речи бормочет, Одуревши и в стельку пьян. Завладеть непременно хочет Красавицей Тумэн-Жаргалан. Буйдан-Улаан поморщился. Рассердился, Надул он щеки. Брови его топорщатся Черные, словно щетки. Ноена седые волосы На руку он намотал. Не подавая голоса, С места его приподнял. В дверь он Ноена выволок. Взмахнул он своим кнутом… Хорошо, что никто не видел Всего, что было потом. Стегал он Ноена хлестко. Ягненком Ноен кричал, Лупил он Ноена жестко, Козленком Ноен верещал. Хлестал он Ноена умеючи По спине и ниже спины. Чтобы впредь желать не осмелился Чужой, красивой жены. Потом он, как куль с мякиной. При свете белого дня В седло Ноена закинул И плеткой стегнул коня. Хара-Зутан извивается, Зубами скрежещет он, Недаром же он называется Хара-Зутан-Ноен. Еще он им всем покажет, Ответить они должны. Душа его, словно сажа, Мысли его черны. Смеются они напрасно Над его головой седой. Месть его будет страшной. Месть его будет злой. От Тумэн-Жаргалан прекрасной Едет старик домой. Возвратился домой Хара-Зутан-Ноен, Ходит всегда угрюмый, И днем и ночью думает он Черную, злую думу. За насмешку надо бы отплатить, За обиду надо бы отомстить. Дни проходят, а мысли все те же, Стал он шутить и смеяться реже. Вместо смеха слышен зубовный скрежет. Наконец он надумал, составил план И овцу на рассвете режет. Овечью кровь он всю собирает. Наливает ее в овечьи кишки, Коня сине-стрельчатого седлает И едет к истокам восточной реки. Хонин-Хото там страна была, Пустынна и безводна лежала она, Земля та была холодная. Земля та была голодная. Постоянно там было ветрено, А травы никакой там не было, А деревья с корнями выдернуты, А все наизнанку вывернуто. Только путь себе через скалы прокладывая, Текла там одна река с тремя водопадами. Вот куда поехал Хара-Зутан, Об отмщеньи мыслями обуян. Дело в том, Что в этой стране бесплодной, Дело в том, Что в этой стране холодной, Дело в том. Что в этой стране пустынной, Дело в том, Что в этой земле постылой, Где плавает всегда ядовитый туман, Обитают девять шалмасов черных, Покровителей мести, ссор и раздоров, Властелинов подземного царства Таман. Едет Хара-Зутан Поклониться этим шалмасам. Едет Хара-Зутан Помолиться этим шалмасам. Едет он к ним в пустынное место, Чтобы помогли они ему в задуманной мести. Едет он высоко ли, низко ли, Земля постепенно сужается. Едет он тихо ли, быстро ли, Цель приближается. Преодолев невзгоды все и мытарства, Доехал он до входа в подземное царство. Доехал он до черной и злой двери. Ведущей в тартарары. Остановил Хара-Зутан Сине-стрельчатого коня. Едет Хара-Зутан Начала нового дня. Разложил Хара-Зутан Серо-красный костер, Войлок-потник Хара-Зутан По земле распростер. Мясо жарится, шипит На углях, на поленьях, Хара-Зутан стоит На потнике, на коленях. Жарится на костре кровь овцы, Запах плывет во все концы. Вкусный запах с дымком К небесам валит, Хара-Зутан ничком Молитвы творит. Но девять черных шулмасов Запах, видно, не различают, На запах крови, на запах мяса, На молитвы не отвечают. Трое суток Хара-Зутан Молитвы творил. До изнеможения он устал. На коленях мозоли набил. Не может своего он добиться. Не хотят шалмасы ему показаться. Перестал он молиться, А начал ругаться. Разозлился он и осмелился, Начал он шалмасов высмеивать: — Вы, сидящие в глубине дыры, Вы, властители тартарары. Властелины всей преисподней, Вы оглохли, что ли, сегодня? Девять старых и злых шалмасов, Вы забыли как пахнет мясо? Животы ли у вас заболели, Что давно жаркого не ели? Без еды вы там все засохли, Или попросту передохли? Так бранился он и ругался, Над шалмасами насмехался. Не пропали его старанья, Слышит он в глубине земли, И шуршанье и дребезжанье, Будто мыши там заскребли. Снова пал Ноен на колени, Когда медленно из дыры. Кверху выплыли, словно тени, Все властители тартарары. Окружили они молельщика. Окружили его, хулителя. — Это кто тут на нас клевещет? Мы такого еще не видели! — Понабросились, повалили, Грудь коленкой ему сдавили Так, что сердце его вот-вот Кверху выскочит через рот. Начал Хара-Зутан трепыхаться, Начал Хара-Зутан задыхаться. Уж душа расстается с телом, Все же высказать им успел он. — У животного, если хотят убить, Кровь выпускается, Человеку, если хотят умертвить, Слово высказать разрешается.— Лежит Хара-Зутан, лежит. Глазами ворочая. — Ну скажи, так и быть. Чего ты хочешь? — Слышат они слова Хара-Зутана, А душа у него, как известно, черная. — Зарезал я для вас барана, Я думал, что вы проворнее. На девяти вертелах мясо зажарил вам, Каждому шалмасу — вертел Каждому шалмасу молитву воздам, Но и вы послужите мне, черти. Девять черных, преисподних шалмасов В одно мгновенье сожрали все мясо. — Ну, а теперь, когда нас ублажил, Какая у тебя обида, скажи, Ведь мы мастера по мести, По клевете, по раздорам. — Должен я отомстить невестке И ее одному батору, И самому Абаю Гэсэру, Оскорбления не прощу. Все своими руками я сделаю, А у вас поддержки прошу. Для Тумэн-Жаргалан хатан Уже придумал я наказанье. Отправлю я Тумэн-Жаргалан В мучительное изгнанье. От Гэсэра, из дворца, из золоченых стен Отправлю я ее к Абарга-Сэсэн, В страну, Где все деревья с корнями выдернуты, В страну, Где все наизнанку вывернуто, В страну холодную, В страну бесплодную, В страну бесславную, В страну бестравную, В страну. Где солнца не бывает совсем. К дьяволу, К демону, К Абарга-Сэсэн! А пока эта месть моя не исполнится, Не сможет сердце мое успокоиться. Об этом я молитвы вам возношу, Вашей помощи и поддержки прошу. В какой день наказание состоится? В какую ночь моя месть совершится? Каким способом невестку И племянника Абая Гэсэра Перебросить с их законного места К дьяволу Абарга-Сэсэну? На разостланном потнике Хара-Зутан-Ноен Злым шалмасам усердно молится он, То плашмя лежит, то на колени встанет, Кланяется, пока спина не устанет. Тогда черные злые шалмасы, Нажравшиеся жертвенного мяса, Не стали Хара-Зутана чествовать, А стали его учить, как действовать. — Нашими объедками Накорми ты невестки своей рабыню. Отбросы эти заставь ее скушать. Сам убедишься. Она отныне Все приказанья твои будет слушать. Будет верно тебе служить, Задуманное поможет осуществить. Овечью кровь, Которую ты в кишках сберег, Пусть рабыня положит Невестке в правый сапог. Да, Когда все во дворце уснут, Пусть положит она ее госпоже В правый унт. Девять коварных шалмасов Над кровью этой девять раз дунули. Девять черных шалмасов Над кровью этой девять раз плюнули, Девять раз на нее взглянули, Девять раз через нее перешагнули. Теперь эта кровь сбереженная. Стала завороженная. — Вторую кишку с кровью овечьей Пусть рабыня тоже во дворец пронесет, И когда ее госпожа уснет беспечно, К левой поле халата пришьет. Да Пусть прицепит ее к левой поле дэгэла, Чтобы исполнил ты свое дело. После этого Сто коров Из господских дворцов Выпусти наружу пасти. После этого Сто голодных телят, Что не ели три дня подряд, На коров пасущихся напусти. Телята набросятся коров сосать, А рабыня должна тревогу поднять, Госпожу она должна разбудить, На улицу выбежать убедить. Если не вскочит твоя невестка, Выпусти коров не сто, а двести, Напусти на коров двести телят, Не евших и не пивших пять дней подряд. Если невестка и тут не вскочить умудрится, Выпусти коров не двести, а триста. Напусти на них триста голодных телят, Не пивших и не евших семь дней подряд. Тут уж хозяйка вскочит, Навести порядок захочет. Унты впопыхах натянет, В унтах ногами притопнет. На кишку она с кровью встанет, Кишка от этого лопнет. А потом она в легкий халат оденется, Накинув халат, отряхнется, Кишка от левой полы отцепится, Кровь из кишки прольется. Тогда на море Мунхэ-Манзан, На долину Моорэн, на горы и лес Упадет густой, непроглядный туман, Пыль поднимется до небес. Твой племянник и внук Абай Гэсэр Удалой Наглотается этой пыли злой, Туманом злым он надышится, Голос смерти ему послышится. Начнет он болеть, Начнет он хиреть. А Тумэн-Жаргалан хатан Начнет Гэсэра жалеть. В священной книге прочитает она изречение, В чем Гэсэр найдет излечение, Прочитает она там указание, Что леченье его в ее изгнании. Чтобы мог ее муж излечиться, Она сама в изгнание удалится. Так, Нажравшись жертвенного мяса, Среди пустыни голой, безводной, Учили Хара-Зутана шалмасы, Коварные властители преисподней. После этого Хара-Зутан, А душа у него, как известно, черная, Обратно поехал из чуждых стран, Дорога длинная и неторная. Скалы и горы С разгону конь перескакивает, Широкое море С разбегу он перемахивает, Стрельчато-синий жеребец Скачет не касаясь земли, Абая Гэсэра золоченый дворец Уже сияет вдали. Вот уж у цели Хара-Зутан-Ноен, Коня к коновязи привязывает он. Находит он рабыню невестки своей. Шелка и золото развернул перед ней Объедками шалмасов он ее накормил, Огрызки мяса она доела, Кишки с овечьей кровью вручил, И рассказал, что надо ей делать. После этого, Довольный и, со спокойной душой, Отправился он к себе домой. Встречает дома его жена. Встречая, недовольно бормочет она: — Все бы тебе ловчить-хитрить, Расставлять хитроумные сети, Скучно тебе, должно быть, жить Без коварства на этом свете. Хара-Зутан от жены отмахнулся, На постели шелковой растянулся. Однако спать ему не спалось, Лежал он, век не смыкая, Радовался, что дело его сбылось, Что исполнилась дума злая. Между тем На дворец Абая Гэсэра И его жены молодой. Опускаются сумерки серые. Опускается мрак ночной. Весь дворец засыпает мирно, В нем не спит лишь одна рабыня. Дождалась она, когда все уснут, К госпоже прокралась в покои, И кишку кровавую в левый унт Подложила левой рукою. А другую кишку, как велели ей, Прицепила к левой поле халата. Темной тенью, Ночной темноты темней. Проскользнула из спальни обратно. А когда настало утро раннее, Следуя совету злобному и коварному, Выпустила она из господских дворов Сто недоенных тучных коров, А также выпустила она сто телят, Которые есть и пить хотят. Телята к коровам со всех ног понеслись, Телята коров сосать принялись. После этого Рабыня подождала немного И подняла во дворце тревогу. — Ой, ой, ой, Беда над моей головой. Сто голодных телят Коров сосут, Коров они совсем отдоят, Коровы молока не дадут. Эти крики услышала Тумэн-Жаргалан Сквозь утренний сон, как сквозь туман, И решила: — Подумаешь — сто коров, потеря не велика, Если сто коров не дадут молока. Не буду вставать, посплю пока. Тут рабыня Выпустила из господских дворов Двести недоенных тучных коров, А также выпустила и двести телят, Не пивших и не евших три дня подряд. Телята к коровам со всех ног понеслись, Телята коров сосать принялись. После этого Рабыня подождала немного И подняла во дворце тревогу. — Ой, ой, ой, Беда над моей головой! Двести голодных телят Коров сосут, Коров они совсем отдоят, Коровы молока не дадут. Эти крики Сквозь сладкий сон, как сквозь туман, Услышала Тумэн-Жаргалан. И подумала: — Двести коров — потеря не велика, Не буду вставать, посплю пока. Тогда рабыня Выпустила из господских дворов Триста недоенных тучных коров, А также выпустила триста телят, Не пивших и не евших пять дней подряд. Телята к коровам со всех ног понеслись, Телята коров сосать принялись. После этого Рабыня подождала немного И подняла во дворце тревогу. — Ой, ой, ой, Беда над моей головой! Триста голодных телят, Триста коров сосут, Коров они совсем отдоят, Коровы молока совсем не дадут. Эти крики Сквозь утренний сон-туман Услышала Тумэн-Жаргалан. — Триста коров, — подумала, — это не пустяки, Такая потеря мне не с руки. Этим молоком Можно войско все напоить, Сливками-творогом Можно тысячи накормить. У мужчины, любящего поспать, Потник твердеет, У женщины, любящей поспать, Разум беднеет.— Быстро вскочила она среди темноты, Служанок своих окликнула, Натянула на ноги унты, Халат на плечи накинула. Левой ножкой она притопнула, Кишка кровавая в унте лопнула. На кишку Тумэн-Жаргалан наступила, Кишку кровавую раздавила. Нога у нее в крови взмокла, От брезгливости она вздрогнула, Полой халата она тряхнула, Кровь овечью всю расплеснула. Брызнула кровь на железный таган, Таган над очагом — пополам. Брызнула кровь на самый очаг, Огонь в очаге мгновенно зачах. Камни очага раздробились, Кровавые ручьи заструились, Под ногами кровавые лужи, Потекла кровь наружу. Заклубился над землей кровавый туман, Вот что наделала Тумэн-Жаргалан. А кровь широкой рекою К морю потекла, к водопою. Потекла она к морю Мунхэ-Манзан, Потекла она через долину Моорэн, Пылью заклубилась по всем местам, Грязью замесилась выше колен. В это время Абай Гэсэр Удалой Гостил у Алма-Мэргэн молодой. На рассвете открыл он окна, Полюбоваться на полный месяц. Видит — небо кровью намокло, Вместо неба — грязное месиво. По времени — утро, Но темным-темно, Абай Гэсэр мудрый Пошире открыл окно. Видит, Над морем Мунхэ-Манзан Плавает кровавый туман. Повсюду пыль заклубилась, Повсюду грязь замесилась. По обширной долине Моорэн Грязь замесилась выше колен. Вдохнул Абай Гэсэр клубящейся пыли, Красные круги перед глазами поплыли, За стенку держась, на улицу вышел, Собственной смерти голос услышал. Тумана красного Гэсэр надышался, Собственной смерти показался, Показался он предкам, давно умершим, Показалось время ему уменьшенным. А в глазах в это время Огнем горит, А в голове в это время Болью болит. — Железный обруч принесите,— Гэсэр говорит,— На голову натяните, Он боль утолит.— Но от обруча, от железного, Голова болит сильнее прежнего. Тогда К Тумэн-Жаргалан Гэсэр прискакал. И Тумэн-Жаргалан он так приказал: — Ты послушай меня, Тумэн-Жаргалан, Поднимись-ка ты на небо за тринадцать стран, В самую верхнюю страну небесную, Отыщи там книгу чудесную, Эту книгу почитай, полистай, Полистав-почитав, поточнее узнай: По какой это причине Я пыли злой надышался, По какой это причине Я собственной смерти показался. По какой это причине У меня голова болит, И какое лекарство мою боль утолит. Ни минуты не мешкая, Тумэн-Жаргалан Наверх поднялась за тринадцать стран, В страну верховную, в страну небесную, Отыскала там книгу чудесную. Материнскую книгу она открыла, Светлые очи в книгу вперила. Красивым пальчиком по строчкам водит, Нужное место в книге находит. Увидев строчки, она читает, Читая строчки, все понимает. Содержится в книге указание, Что только тогда спасется Гэсэр, Если Тумэн-Жаргалан в изгнание Отправит он к дьяволу Абарга-Сэсэн. А если жену свою не выгонит, От болезни он не излечится. Так сказала небесная книга, Материнская книга, извечная. Опечалилась Тумэн-Жаргалан, Прочитавши такое дело, И на землю грешную, сквозь туман Светлой звездочкой полетела. Вверх посмотрит она — плачет горестно, Вниз посмотрит она — страшно, боязно. А внизу ее Абай Гэсэр дожидается, Голова его болит, разрывается. Вот предстала перед ним Тумэн-Жаргалан, Его надежда, его посланница. Смотрит в очи ему Тумэн-Жаргалан, Смотрит в очи ему и кланяется. Все что в книге она прочитала, Без утайки пересказала. Что содержится там указание: Лишь тогда спасется Гэсэр, Если ее самое в изгнание Он отправит к дьяволу Абарга-Сэсэн. А если жену свою не выгонит, От болезни он не излечится… Так сказала книга великая, Материнская книга, извечная. Нахмурился Удалой Абай Гэсэр, Мысли его мрачны, Тяжело у него на сердце. Жаль ему молодой жены. Так они дружно жили, Так друг друга любили. Такая она послушная, Такая великодушная, Такая она разумница, Такая она красавица… Лучше уж смерть-разлучница, Чем такое предательство. Отдать ее добровольно, Отослать к Абарга-Сэсэну… Разве это не больно Гордому Абаю Гэсэру? — Лучше я от болезни сдохну,— Говорит он своей жене,— Чем от позора сохнуть В разлуке тебе и мне. То, что сказал он мудро, Может быть, трое знали. Но все это ранним утром Уж сто человек повторяли. А к вечеру друг от друга Знала уж вся округа, Знали уж все селенья Абая Гэсэра решенье. При решеньи таком отчаянном Загоревал народ, запечалился. Жалко им, Что Гэсэр от болезни умрет, Но жалко им, Что жена в изгнанье уйдет, Золоченого дворца — украшение, Всем суровым сердцам — укрощение. В это время Тумэн-Жаргалан, о муже скорбя. Свое решенье приняла про себя. Где бы ни жить — все равно дышать, Где бы ни быть — под небом ходить. Меня страдания не страшат, Как в книге написано — тому и быть. Стала она тайком, понемногу Собираться в дорогу. — Небо, — говорят, — знает, Земля, — говорят, — болтает, Земля, — говорят, — слухом полнится.— Гэсэр лежит, не беспокоится, Гэсэр лежит и болеет, А народ Тумэн-Жаргалан жалеет. Узнали день ее отъезда, Узнали час ее отъезда, Толпами ко дворцу валят повсеместно. В последний раз на нее взглянуть, В далекий путь ее проводить, На прощанье ободрить как-нибудь, Словами прощальными наградить. Значит, Не только мужчина весь в тревожных замыслах, Значит, И женщина вся в ожидании утомительном, Оказалась Тумэн-Жаргалан и жалостливой, Оказалась Тумэн-Жаргалан и решительной. Безногих за ней на руках несут. Слепых за ней поводыри ведут. Провожая ее, бежит народ. Руки тянутся к ней со всех сторон. За одежду ее хватаются, С царицей своей прощаются. Плачет народ, прощаясь с нею. Ожерелье она рвет с лебединой шеи. Ожерелье она рвет тройное. Рассыпает его над толпою. Рассыпает горстями жемчуг, Да слова прощальные шепчет. Рассыпает она все сразу, Изумруды, лалы, алмазы. Только тот остается алмаз, Что висит на реснице у глаз. Люди ползают на коленях, Собирают они каменья. Люди ползают среди пыли, Про царицу они забыли. А она в это время ловко Обернулась красной лисой, Обернулась лисой-плутовкой И исчезла среди лесов. В миг, когда в лису превратилась, На три видимости удалилась. Во второе мгновенье ока, Оказалась в стране далекой, Но в стране той, чужой и дальней. Приняла она вид нормальный. И пешком в виде странницы бедной По дороге пошла она. Без еды идет, без обеда, Без ночлега идет, без сна. Где одна страна вдруг кончается, Там другая страна начинается. С каждым днем вокруг все темнее, С каждым днем вокруг холоднее. Очень сильно она голодала, Очень сильно она страдала, Очень сильно она измучилась, Очень сильно она устала. Стало солнце ее просвечивать, Все точеные косточки видно. Лунный свет стал ее просвечивать, Даже тени ее не видно. Но живая шла, не умершая, И душа ее не уменьшилась. Кровь струится в ней, как и прежде, Сердце бьется в ней, как и прежде, В этом сердце живет надежда. Из далеких чуждых пределов, Шепчет, шепчет жена Гэсэру: — Уж ты витязь, могучий витязь, Хорошо, что меня не видишь. Далеко ушла, а есть мне нечего. Даже солнце меня просвечивает. Стала тонкой я, как тростиночка. Стала легкой я, как былиночка. Только сердце бьется, как прежде, Только в сердце живет надежда. По небесному указанью, Как священная книга велит, Ухожу я в это изгнанье, Но уход мой тебя исцелит. Наберешься опять ты силы, Станет все, как и прежде было, И баторы твои и луки. Ты возьмешь оружие в руки. Не забудь ты тогда меня, Оседлай своего коня, Злые силы все победи, И меня ты освободи. Так бредет она вдаль, качается, Куда ветер холодный дует, Вниз посмотрит она — печалится, Вверх посмотрит она — горюет. Назад посмотрит — вороны вьются, Вперед посмотрит — слезы льются. Из правого глаза слезинка — кап! Образовался великий светлый Байкал. Из левого глаза слеза слетела, Образовалась великая светлая Лена. Так идет Тумэн-Жаргалан Среди туманных, холодных стран, А на шее у нее, На шелковой тесьме, Мудрой бабушки Манзан-Гурмэ Серебряный талисман. С гибко-нежной шеи она талисман снимает, В бело-нежной руке она его держит, Наговоры над ним начинает. Заговорные слова шепчет. «Талисман мой, серебряный талисман, Подарок бабушки Гурмэ-Манзан, Окажись сейчас не у меня в руке, А окажись сейчас от меня вдалеке. Окажись ты мой серебряный талисман В далекой и милой земле Хатан, На берегу широкого моря Мунхэ, А не у меня в руке. Окажись, где вода. Которую я в детстве пила. Окажись, где земля, На которой я в детстве жила. Ты, которого держит моя рука, Проберись на дно глубокого сундука. Среди моих одежд притаись и лежи, Родною сторонку мне покажи». После этого серебряный талисман, Что был ей дороже всех, Изгнанница Тумэн-Жаргалан Высоко подбросила вверх. После этого Идет она дальше, Но не так тяжело, как раньше. Идет она, Голода уж не чувствуя, Идет она, Усталости уж не зная. Оглянулась назад — о, чудо! Позади вся страна родная. Великое море синеется, Ходит белыми волнами. Долина Хатан виднеется, Цветущими травами полная. Леса, как шкура бобровая. Под солнцем переливаются, Лежит вся земля, как новая, Реки по ней извиваются. Слышатся там Голоса людей. Слышится там Ржанье коней. Слышится там Крик петухов, Слышится там Мычанье коров. Отвела Тумэн-Жаргалан Прощальный взгляд от родной страны, Вперед поглядела она, а там Холмы стоят все черным-черны. Темно впереди и пустынно, Мертво впереди и постыло. В пустоту, в темноту, в черный туман Переступила черту Тумэн-Жаргалан. Сердце ее за тонкими ребрами Бьется трепетно, бьется робко. Вниз она посмотрит — горюет. Как былинка она качается, Куда ветерок подует. Остановилась, прежде чем сделать шаг, И про себя подумала так: «Если буду такой я слабой, Пропаду у дьявола черного, Я ж — царица, не просто баба, Стану хитрой я, упорной. Быть не время нежной да трепетной, Время сильной быть и умелой…» Сразу мысли ее стали крепкими, Сердце сразу окаменело. И тогда уж в туман и мрак Она сделала новый шаг. Под ногами ее то глина, То пески бесплодно-сыпучие, Впереди ее то долина, То лесная чаща колючая. Сквозь чащобу она продирается, В глубь чужой земли пробирается. Вот на низменном берегу, На зеленом большом лугу, Птицы пестрые, как сороки, Но размером больше быка… Убежать — подкосились ноги, Слева — круча, справа — река. Испугалась она до дрожи, И не знает куда идти: В горы нет никакой дорожки, Через реку брод не найти. А сороки ее окружают, Расклевать ее угрожают. Угрожают ей клювы острые, Острие железных когтей. Вдруг верхом на сороке пестрой Человек подлетает к ней. Человек совершенно голый, Прикрывает мошну ладонь. В поводу сороку подводит, Словно то настоящий конь. Но ведет себя не по-хамски, А здоровается по-хански. Смотрит он не по-дьяволиному, А достойно, по-соколиному. Смотрит он на женщину весело, Задает ей вопросы вежливо. — Путь короткий ваш или длинный, Вам какая светит звезда? Из какой вы пришли долины, Направляетесь вы куда? Тумэн-Жаргалан, царица, Отвечает голому рыцарю: — Родная долина Хатан Тесноватой мне показалась, Чужая долина, где пыль да туман, Попросторнее мне показалась. Мой муж Абай Гэсэр Надоел мне совсем. Больше мне нравится дьявол Абарга-Сэсэн. С ним я счастье свое найду, Вот куда я теперь иду. Отвечает ей голый рыцарь: — Узнают по полету птицу. Узнают мечты по словам, Узнают слова по делам. Сразу видно, что вы — царица, Помогу я охотно вам. Он сажает ее на сороку, Через реку везет широкую И высаживает на лугу, На другом уже берегу. Пробирается дальше странница, Из родной стороны изгнанница. Под ногами ее то глина, То пески бесплодно-сыпучие, Впереди ее то долина, То — лесная чаща колючая. Вот на низменном берегу, На зеленом большом лугу, Птицы серые, как вороны, Но огромные, как коровы. Испугалась царица до дрожи, И не знает куда идти: В горы нет никакой дорожки, Через реку брод не найти. А вороны ее окружают, Расклевать ее угрожают. Угрожают жене Гэсэра Острием железных когтей. Вдруг верхом на вороне серой, Человек подлетает к ней. Он ведет себя не по-хамски, А здоровается по-хански. Смотрит он на женщину весело, Задает ей вопросы вежливо. — Путь короткий ваш или длинный, Вас какая ведет звезда? Из какой вы пришли долины, Направляетесь вы куда? Тумэн-Жаргалан, царица, Отвечает этому рыцарю: — Родная долина Хатан Тесноватой мне показалась, Чужая долина, где пыль да туман, Попросторнее мне показалась. Мой муж Абай Гэсэр Надоел мне совсем. Больше мне нравится Абарга-Сэсэн. С ним я счастье свое найду, Вот куда я теперь иду. Отвечает тогда ей рыцарь. — Узнают по полету птицу. Узнают мечты по словам, Узнают слова по делам. Сразу видно, что вы — царица, Помогу я охотно вам. На ворону ее сажает, Через реку перелетает, И высаживает на лугу, На другом уже берегу. Пробирается дальше странница, Из родной стороны изгнанница. Под ногами ее то глина, То пески бесплодно-сыпучие, Впереди ее, то — долина, То — лесная чаща колючая. Вот на низменном берегу, На зеленом большом лугу, Меж рекой и горами черными, Волки серые и огромные. Испугалась царица до дрожи, И не знает куда идти: В горы нет никакой дорожки. Через реку брод не найти. А волки серые ее окружают, И заесть ее угрожают. Они рыскают, они шастают, Они с голода зубами клацают. Обступают жену Гэсэра Волки-чудища все плотней. Вдруг верхом на волке же сером, Человек подъезжает к ней. Человек совершенно голый, Прикрывает мошну ладонь, И второго волка он гонит, Словно то настоящий конь. Но ведет себя не по-хамски, А здоровается по-хански, Смотрит он не по-дьяволиному, А достойно, по-соколиному. Смотрит он на женщину весело, Задает он вопросы вежливо. — Путь короткий ваш или длинный, Вас какая ведет звезда? Из какой вы пришли долины, Направляетесь вы куда? Тумэн-Жаргалан, царица, Отвечает голому рыцарю: — Родная долина Хатан Тесноватой мне показалась. Чужая долина, где пыль да туман, Попросторнее мне показалась. Мой муж Абай Гэсэр Надоел мне совсем, Больше мне нравится Абарга-Сэсэн. С ним я счастье свое найду, Вот куда я теперь иду. Отвечает ей голый рыцарь: — Узнают по полету птицу. Узнают мечты по словам, Узнают слова по делам. Сразу видно, что вы царица, Помогу я охотно вам. Посадил он ее на волка, И велел держаться за холку, Через реку ее переправил И на том берегу оставил. Дальше в путь она отправляется, Путь изгнанницы продолжается. Заходит она в страну пустынную. Заходит она в страну постылую. Хонин-Хото была та страна, Безводна и бесплодна лежала она, Земля та была холодная, Земля та была голодная, Постоянно там было ветрено, А травы никакой там не было. А деревья там с корнями выдернуты, А все там наизнанку вывернуто. Только проскальзывая под тремя преградами, Течет там река с тремя водопадами. Когда Тумэн-Жаргалан Через эту землю идет, Об этом Абарга-Сэсэн хан Особенным знанием узнает. Белоснежного коня он седлает, Быстроногого коня славного, Встречать царицу он выезжает. Где растет сосна пятиглавая, Выезжает он в поле просторное, Где дорога большая, торная. Там под древней сосной, Под пятиглавой сосной Встретился он с царицей Как муж с женой. Он приветствует ее по-хански, Он здоровается с ней по-царски. Говорит он ей словами рыцаря: — Узнают по полету птицу, Узнают мечты по словам, Узнают слова по делам. Сразу видно, что вы царица. Очень рад я, царица, вам.— Все ее тонкие красивые места Он гибко обнял, Все ее полные прекрасные места Он плотно обнял. Обнимая и в лицо ей глядя, Правую красную щеку поцеловал. Левую прекрасную щеку погладил. За правую руку ее он берет, К своему шатру тянет-ведет. За левую руку ее он берет, К своей постели тянет-ведет… В это время Абай Гэсэр С каждым днем поправляется. В это время Абай Гэсэр Прежних сил набирается. В это время Абай Гэсэр В постели своей встает-поднимается. Снова жизнь для него начинается. Смотрит он на себя — Сильнее и лучше стал, Возвратилось к нему его могущество. Мужчина, родившись, думает, Кто для него находкой будет, Женщина, родившись, думает, Для кого она находкой будет. Мужчина, родившись, думает, Что захватывать будет. Женщина, родившись, думает, Кем захвачена будет. Так решивши в ту пору, И сил набираясь день ото дня, Приказал он баторам Приготовить коня. Травы наедался конь На двадцати алтайских пастбищах. Сил набирался конь На двадцати горных зеленых склонах. По крупной гальке Бэльгэна ведет, Чтобы черные его копыта крепкими были. По черному льду Бэльгэна ведет, Чтобы круглые его копыта никогда не скользили. К ветру мордой Заставляют его стоять, Ветер горный вдыхать Заставляют его. Мордой к вихрю летящему Заставляют его стоять. Вихрь крутящийся Заставляют его вдыхать. Ключевой водой Из чашки его напоили. Живой травой Из горсти его накормили. По горным местам его водят, Чтобы на сокола был похож, По ровным местам его водят, Чтобы на ястреба был похож. Проделав все это, Шелковый потник на Бэльгэна накидывают. Закончив все это, Вогнуто-серебряным седлом Бэльгэна седлают, Пластинчато-серебряным подхвостником круп обтягивают, Сплошным серебряным нагрудником грудь обхватывают, С десятью пряжками подпругой коня перетягивают, С десятью язычками ремнем его засупонивают. Краснодеревый кнут под седло продевают, Полукруглый повод на луку седла набрасывают. Все снаряженье к коню прилаживают, Вокруг коня удовлетворенно похаживают. К расписанно-серебряной коновязи Коня привязывают, О полной готовности коня Абаю Гэсэру сказывают. После этого, Сшитые из семидесяти лосиных кож, Плотно-черные штаны Гэсэр натягивает. Со вставками из рыбьих кож, Свободно-черные унты Ступнями ног растягивает. Ярко-шелковую накидку, Для сражений-битв предназначенную, На плечи накидывает. Семьдесят сверкающих пуговиц Силой пальцев своих Снизу вверх застегивает, Серебряно-винтовой десятисаженный кушак Вокруг себя опоясывает, Его оставшиеся концы Аккуратно с боков запихивает. После этого Водами семидесяти дождей не промоченные, Остриями семидесяти стрел не пробитые, Угольно-черные доспехи на спине укрепляет. Серебряный, длинный, Величиной с речную долину, Боевой колчан на левый бок прикрепляет. Узорно-серебряный, боевой, С косое поле величиной, Налучник сбоку подвешивает. О белые кости не ломающийся, В горячей крови не размягчающийся, Державно-булатный меч привешивает. Семьдесят пять стрел Плотно за спиной закрепил, Девяносто пять стрел Веером расположил, Так что В холод от них теплее будет. Так что В жару от них прохладнее будет. Похожую на копну травы, Соболиную шапочку на себя надевает. Похожую на пучок травы, Кисточку на шапочке поправляет. Звездно-белый шлем надел на голову, Стал похож на большую гору, То не солнце сверкает, То не дуб листвой шелестит, То Гэсэр в боевых одеждах стоит. И оделся Гэсэр и обулся, Перед зеркалом так и сяк повернулся. Где пылинка — ее сдувает, Где соринка — ее счищает. В зеркало, С расправленный потник величиной, Гэсэр погляделся: Хорошо ли он обулся-оделся. А оделся он так, Что никакой меч его не возьмет. Снарядился он так, Что никакая стрела его не пробьет. Укрепился он так, Что никто его одолеть не сможет, Не повалит и не положит. После этого, Чтобы голода не чувствовать десять лет, Рот себе паучьим жиром смазал. После этого, Чтобы голода не чувствовать двадцать лет, Губы себе червячьим жиром намазал. В это время Почтенный Саргал-Ноён, В это же время Почтеннейший Сэнгэлен-Ноён Пришли, чтобы в путь Гэсэра проводить, Пожаловали, чтобы его по-родительски благословить. В путь они его провожают, По-родительски благословляют, Удачи и здоровья желают. — Желаемых мест удачно достигни, — говорят. — Настигаемого врага мгновенно настигни, — говорят. — То, что искать собрался, найди, — говорят. — То, что победить собрался, победи, — говорят. — Счастье и удачу народу добудь, — говорят. — Дорогу на родину не забудь, — говорят. После этого, Величественным движением Открывая перламутровую дверь, Гэсэр наружу выходит теперь. Неторопливым движением, Не уронив ни соринки с ног, Перешагивает мраморный порог. Со спокойным и красивым лицом Выходит он из дворца на крыльцо. Крыльцо это так устроено, Что не слышно его под пятками. Крыльцо это так просторно, Что бегать бы там кобылицам с жеребятками. Медленными движениями, без суеты, По ступенькам серебряным, с высоты, Ни разу на лестнице не оступясь, Идет Гэсэр туда, Где резная серебряная коновязь. Красный шелковый повод От коновязи Гэсэр отвязал, Конец этого повода Он в правую руку взял, Ногу в чисто серебряное стремя Со звоном он вдел, В якутско-серебряное седло Он прочно сел. После этого, У повода правую сторону натянув, А левую сторону ослабляя. Морду коня в нужную сторону повернув, Он его по солнышку идти заставляет. После этого, Там, где стояла резная серебряная коновязь, Только облаком красная пыль взвилась. Да над дальней Алан-горой Что-то молнией просверкнуло. Да за дальней Алан-горой Шапка с кисточкой промелькнула. Затихает вдали лошадиный скок, Гэсэр отправился на восток.
  • Читать дальше
  • 1
  • 2
  • 3
  • 4
  • 5
  • 6
  • 7

Private-Bookers - русскоязычная библиотека для чтения онлайн. Здесь удобно открывать книги с телефона и ПК, возвращаться к сохраненной странице и держать любимые произведения под рукой. Материалы добавляются пользователями; если считаете, что ваши права нарушены, воспользуйтесь формой обратной связи.

Полезные ссылки

  • Моя полка