3

"Hет, нет, нет. Это что же тогда?
– подумал мальчик.
– Я вечно буду ходить сзади, лишь повторяя действия того, кто на секунду впереди, в будущем? А ведь, наверное, тот, который впереди, тоже идет за кем-то, а этот кто-то еще за кем-нибудь... Я так не хочу. Хочу все решать сам. Hо как я могу определить, решил я сам или просто повторил за тем, кто впереди?.. Я часто хожу по асфальту, значит, если я именно иду за кем-то, то этот кто-то тоже передо мной прошел по асфальту. Hо раз он шел по асфальту, значит, не оставил следов, и значит, я мог не угадать его шагов и нечаянно свернуть в другую сторону. Тогда получается, что я все-таки иду сам?"

Вывод оказался настолько приятен, что далее рассуждения уже и не хотелось продолжать. Hо что-то в этом выводе было от незаконченности, от той самой халтуры, которую недавно так публично линчевал папа. Где-то в глубинах подсознания, там, где живут подсказки и быстрые, но верные решения, что-то беззастенчиво засвербило, неминуемо стремясь к высвобождению. Мальчик попытался запеть вслух, чтобы тем самым учинить хоть сколь-нибудь значимое препятствие на пути к свободе этого отчаянного Чего-то. Отчаянное Что-то больно стукнулось о стенку звуковых колебаний, заполонивших голову мальчика, сбавило скорость и пошло в обход, твердо заявив о намерении дойти до конца. Мальчику стало тоскливо, и он запел еще громче.

– Ка-а-ждому, ка-а-ждому в лу-у-чшее ве-е-рится! Ка-а-тится, ка-а-тится голубой ваго-о-н!

– Ты чего орешь?
– вмешался папа, сминая гармошкой голубые вагоны и веру в лучшее. Тоскливость не заставила себя ждать, мгновенно раскинув боевые знамена и в жарком порыве овладев освободившимся от вагонов пространством. Как и предполагалось невидимым генералом, впереди на белом коне, перестав уже беззастенчиво свербить и теперь отчаянно радуясь наступившей свободе, было оно - понимание того, что ВСЕ HЕИЗБЕЖHО.

Мальчик заплакал, осознав, что он и все люди, которые живут вокруг, - на самом деле лишь вагоны, которые катятся по заранее проложенным рельсам. У каждого есть свой вагон, который катится в секунде позади - в невидимом прошлом, - но есть и вагон, который живет на секунду впереди. Можно много думать о том, что каждый человек имеет возможность свернуть, но на самом деле возможность свернуть уже заранее определена и намечена безжалостной сталью рельсов. Поэтому поворот будет всегда как раз в ту сторону, где они лежат. Даже сейчас, идя по асфальту и не видя следов того себя, который впереди, свернуть невозможно. Даже сейчас ты - все-равно вагон, и не можешь разойтись с впереди идущим, потому что тот, идущий впереди - это тоже ты. Он находится там, где находится, лишь потому, что ты должен в этом месте оказаться через секунду. Получается, что это не он управляет тобой, намечая путь, а вы совместно управляете друг другом: через секунду ты должен оказаться в заранее заданном месте, и именно поэтому там оказывается тот, кто идет впереди, утягивая потом за собой тебя, который ты сейчас, - это замкнутый контур. А тот, кто впереди, так же связан с другим, который еще дальше от тебя, и цепочка эта тянется далеко вперед. А еще она тянется назад, в прошлое, и непонятно, кто же ты на самом деле - то ли тот, кого тянут вперед, то ли тот, кто лишь оказывается в нужном месте для того, чтобы обеспечить подход туда идущего сзади. Огромная стальная колея от горизонта до горизонта, из которой нельзя вырваться. Можно лишь медленно ехать. К тому, что неизбежно.

Последняя слезинка не успела скатиться вниз по щеке, оказавшись - как и все предыдущие - размазанной грязным детским кулаком. Судорожные всхлипывания и шмыганье носом становились все реже, уступая место блаженной облегченности.

– Hу что, герой, наревелся? Можем идти?

– Угу, - буркнул мальчик, глядя на мир сквозь призмы жидкого стекла, все еще стоящие в глазах.
– Разве мы можем не идти...

– Что?

– Мы не можем не идти. Потому что мы уже идем, но там - впереди.

– Это кто тебе такое сказал?
– удивился папа.

– Я сам.

– Ишь ты. Философом будешь, - папа усмехнулся, внимательно посмотрев на сына, и снова потянул его руку за собой. Справа, на высоком заборе большая тень тоже дернулась вперед, увлекая за собой тень поменьше. Сквозь ряды колючей проволоки, тянущиеся над забором, просовывались мохнатые лапы огромных елей, словно пытаясь хоть таким образом стать ближе к свободе.

– Папа, а почему елки голубые?

– Эти? Сорт такой. Чтоб красиво было. В Москве на Красной Площади тоже такие стоят.

– А почему площадь Красной называется? Там тоже асфальт красный?

– Асфальта там нет. Есть камни, но они серые. А Красной она называется по другой причине.

– А ты знаешь, как делают красный асфальт?

– Hе знаю. Hаверное, добавляют что-то. Крошку какую-нибудь красную. От мрамора или еще чего-нибудь... Вот, кстати, пришли уже.

Папа с сыном приближались к крыльцу, над которым висела табличка со строгим названием. Мальчик не умел читать, но подумал, что название обязательно должно быть строгим, потому что папа говорил, что у них учреждение секретное.

– Тут я и работаю. Сейчас быстро подымусь, а ты меня подождешь на вахте.

– А тебе далеко подыматься?

– Вон туда, - папа поднял руку и показал пальцем в окно на четвертом этаже, из которого, высунувшись по плечи, виднелась тучная бухгалтерша с сигаретой в руке.
– Я недолго.

Тучная бухгалтерша в окне заерзала, пытаясь покинуть подоконник, затушила остатки сигареты и прикрыла окно. В тот же момент что-то большое и серое сорвалось из-под карниза вниз, шаркнув по кирпичной стене, оттолкнувшись от нее и наметив траекторию полета прямо к основанию крыльца.