— Рабочих дневников с описанием маршрутов, — уточнила она.

— Наверное, есть какие-то записи, наброски, письма... Хотелось бы взглянуть.

— Извините, но передать архив в незнакомые руки я не могу.

— Ну а рассказать о нем?

Она молчала. Мне показалось, что на ее глаза набежала влажная пленка. Вспомнила мужа... Впрочем, есть люди с беспричинно-мокрыми глазами. Она решила:

— Не расскажу, а лучше покажу.

— Фильм?

— Нет, его комнату.

Мы туда пошли. И я понял ее замысел: ничто так не говорит о человеке, как его жилище...

Одна стена занавешена геологической картой России. Вторая — заставлена книгами. Третья стена расцвечена множеством фотографий, на которых реки и валуны, расчистки и горные выработки, земные трещины и вулканы, загорелые геологи и лохматые собаки... Над книжными стеллажами, почти под потолком, синели крупные буквы: «Молотком и разумом». Я узнал этот старинный девиз геологов.

— Максим не любил сниматься, — сказала она, решив, что я ищу его на фотографиях.

— Почему?

— Знал, что долго не проживет.

— Несчастный случай?

— Можно сказать и так: облучился в урановых шахтах Северного Казахстана еще в молодости. Лучевая болезнь... Хотя в экспедиции мог бы уже не ездить: собранных им материалов хватило бы на десяток полевых сезонов.

Я споткнулся о сооружение, которому здесь вроде бы не место. Раскладушка... Неужели геолог на ней спал? Лилиан Казимировна заметила мое удивление:

— Он презирал городскую жизнь. На дачу не ездил, машины не покупал, телевизор не смотрел.

— Что, никаких увлечений?

— Что вы, множество. Изучал метеорит «Омолон», упавший в Магаданской области, который старше Земли и, может быть, прилетел с Марса. Увлекся новым направлением — генетико-информационная минералогия... Мечтал создать геодром под открытым небом — музей всех геологических пород России.

Она вдруг обернулась и сказала виноватым голосом:

— Максимушка, извини, мы тебя потревожили...

Глава 6

Я огляделся непроизвольно. Разумеется, в комнате, кроме нас двоих, никого не было. Не передо мной же она извинялась, да я и не Максимушка. Понятно: для этой женщины муж оставался живым, и его дух витал в этом кабинете.

— Лилиан Казимировна, вы, так говорите, будто он здесь присутствует...

— Присутствует, — заверила она убежденно.

— Вы говорите образно, — выразил я свое понимание.

— Нет, в прямом смысле. — И добавила, уже не мне: — Максимушка, мы сейчас уйдем.

Она подошла к отрезку полки, предназначенному для всяких слоников и вазочек. Вместо них там стояло блюдо, которое искрилось от камней, насыпанных в него высокой горкой. Но Лилиан Казимировна обращалась не к блюду, а к предмету загадочному...

К кубу, вроде бы из стекла... Все его острые грани были окантованы светлым металлом — как закованы. Что было внутри, я разглядеть не мог, но вспомнил: Ефим Ефимович называл этот куб не то артефактом, не то раритетом.

— Вот Максим, — сказала Лилиан Казимировна, кивнув на куб.

Видимо, я сделался чуточку, как теперь говорят, неадекватным, потому что начал озираться в поисках куба в человеческий рост. Поскольку не нашел, то адекватность ко мне вернулась. Вернулась, потому что в центре куба сверкнула каменная грань. Все-таки Лилиан Казимировна определяла жизнь витиевато. Наверняка это образец какого-нибудь редкого минерала, привезенного из экспедиций: И я спросил:

— В кубе, видимо, камень необыкновенный?

— Да, бриллиант.

Я не стал поправлять, что в природе бриллиантов нет, а есть алмазы. Камни дорогие, но что в них необыкновенного, когда их носят в серьгах и перстнях.

— Видимо, у вашего мужа с этим бриллиантом что-то связано?

— Он его не видел и видеть не мог.

— Значит, камень вы нашли после его смерти?

— Нет, не угадали...

Лицом она сказала больше: не угадал и не угадаю. Я предположил, что алмаз связан с каким-то древним народом, с какой-нибудь легендой, с мистикой. Подобная история для моих дневников — находка. Я зашел с другого бока:

— Лилиан Казимировна, как следует понимать, что это не бриллиант, а ваш муж?

— В прямом смысле.

— То есть муж был вам дорог, как бриллиант? Или вы купили этот камень и назвали его Максимом? — уже несколько нервно спросил я.

— А вы присмотритесь.

Я присмотрелся. Не разбираюсь я в каратах, но это был довольно-таки крупный алмаз. И я не мог понять, что его держит: висит он в этом кубе, будто и не камень вовсе, а тополиный пух на ветру. Я всматривался, как и было велено. И тогда... Нет, солнца за окном не было, никакая лампа не включалась, очки мои сидели на переносице крепко, и мир не искажали. Но бриллиант сверкнул, будто сам повернулся ко мне другой гранью. Это сверкание походило на коротенькую молнию, которую мои сильные очки еще больше усилили и вонзили в мозг.