Калейдоскоп
Я помню себя приблизительно с трех лет, с 1942 года. Может быть, чуть раньше или чуть позже. Это не связные воспоминания, а отдельные цветные пятна, как в калейдоскопе. Так я и постараюсь их воспроизвести.
Самое первое, пожалуй, это. Мы с мамой в ташкентской квартире ее подруги. В квартире несколько комнат, она светлая и благоустроенная (это я сейчас осознаю, тогда я, конечно, даже и слова такого не слышал). Откуда-то в квартире появляются две цыганки. Они шумят, уговаривают хозяйку, чтобы согласилась погадать. О чем гадать — ясно. Ведь идет война, кто-то у нее на фронте: муж, сын, брат? Хозяйка, мамина подруга, соглашается. В оплату за гадание предлагает вместо денег две бутылки подсолнечного масла — это ценность! Цыганки вынимают пробки и смачно плюют в горлышко бутылок.
На меня это производит большое впечатление. Я потом спрашиваю маму:
— Зачем они это сделали?
— Чтобы у них не забрали назад, если гадание не понравится, — отвечает мама.
Я еду на задней площадке трамвая, со мной парень-узбек лет 14. Кажется, наш сосед по двору. Наверное, он везет меня в детский сад по просьбе мамы. Вагон почти пустой. Пасмурный день.
Небольшой дворик в Ташкенте, огороженный забором. Голая земля под ногами. Одноэтажный домик, кажется, глинобитный. В середине комнаты — стол, накрытый обтрепанной клеенкой. Мама ставит на него небольшой заварной чайничек и, показывая на него пальцем, строго говорит:
— Не трогай! Я сейчас приду.
Она выходит на минуту к соседке.
Меня неудержимо тянет к чайничку. Становлюсь на цыпочки, дотягиваюсь рукой до фарфоровой ручки, подвигаю его к краю стола. Дальше просто: чуть наклоняю чайничек и обхватываю носик губами. Обжигающая жидкость, кипяток, льется в рот.
— А-а-а!
Я еду с отцом на велосипеде. Сижу на раме, у него между руками. Слева проезжают машины, справа идут прохожие по тротуару. Слишком быстро приближаются впередистоящие здания, ограды, столбы. Мне страшно.
Опять с отцом. На берегу водоема, вернее, уже в воде. Он окунает меня с головой в воду, и мир на миг исчезает, перестает существовать. Опять страшно. Но вот глаза вновь ослепило солнце. Отец держит меня на руках и смеется.
Дальше уже Самарканд (значит, год 1944-й). Живем в одноэтажном домике у базара. У нас немецкая овчарка Дезька — отец любитель собак. Дезька умна. Она никак не реагирует на управдома, который стремительным шагом направляется в нашу комнату. Мы с ней сидим на дощатом крыльце — я на нижней ступеньке, она наверху, у входа в дом. Управдом какое-то время находится в нашей комнате, разговаривает с мамой. Потом выбегает назад, и тут Дезька встает у него на дороге и грозно рычит. Шерсть на загривке поднялась дыбом. Управдом мечется от крыльца к двери комнаты, зовет маму. И только после ее окрика Дезька разрешает пришельцу выйти из дома. Я в восторге.
Не могу уже узнать, в Самарканде это происходит или еще в Ташкенте. Мы с мамой едем в переполненном трамвае. Даже на ступеньках висят люди, держась одной рукой за поручни. Трамвай набирает скорость. В толпе вдруг проносится гул одобрения. Это висящий на задней площадке офицер ударил ногой (руками не дотянуться) карманника. Карманник, парень лет 16, уже запустил было руку в чью-то кошелку, но от удара сапогом падает со ступенек трамвая на мостовую.
Очень люблю соль. Кусок черного хлеба с крупинками соли на мякише — объедение! А тут еще обед. Что на обед, не помню. Помню, что после обеда дыня — сладкая, сочная. Потом отец собирает с тарелок шкурки от дыни, чтобы выбросить на помойку — на углу улицы. Берет меня с собой. Выходя из-за стола, я успеваю ухватить пальцами из солонки щепотку соли — и в рот.
Не успеваю дойти до конца двора — реакция организма почти мгновенная: дыня и все остальное вываливается наружу…
Отец обеспокоен, не понимает, в чем дело.
Проснувшись утром, вижу на столе вазочку — из нее пологим конусом поднимается вверх какое-то белое вещество. Похоже на соль, но у соли крупинки помельче. Родители еще не поднялись, но уже не спят. Спрашиваю:
— А что это на столе, в вазочке?
— Сахарный песок. Дали по карточкам к празднику.
В жаркий солнечный день встречается на улице женщина с растрепанными седыми волосами до плеч, в меховой обтрепанной шубе, распахнутой на груди.
— Почему она в шубе? — спрашиваю родителей.
— Сумасшедшая, — отвечает отец.
— Что это значит, сумасшедшая? — спрашиваю я. И ощущаю в душе какое-то тягостное чувство.
Переехали в старый город — так называется район, не тронутый европейской цивилизацией. Глинобитные заборы наглухо закрывают дворы от посторонних взоров. Вся улочка — непрерывный ряд глухих заборов слева и справа. В одном из дворов наш дом, снова одноэтажный. Рядом еще один такой же. Через двор протянуты веревки, на которых сушится белье. По двору бегают куры.