Но мы о болезни ее помнили постоянно, об этом невозможно было забыть. Мысль о ней постоянно жила в сознании, хотя мы и не признавались в этом друг другу. Мы просто привыкли к этому за прошедшие годы, притерпелись. И это позволяло сохранять привычный ритм жизни. Даже иногда шутить на эту тему в духе черного юмора. Помню, как-то назвал ее раковой шейкой и сам ужаснулся сказанному. Но ей моя эксцентричная шутка, похоже, понравилась. Не очень нравились ей мои шутки иного рода, специфически мужские, какие я мог иногда себе позволить, находясь в хорошем настроении, дурачась. Я ведь застал еще (будучи на двенадцать лет старше Иры) раздельное обучение в школе, а потом в Рыбном институте учился на факультете промышленного рыболовства, тоже сугубо мужском. Видимо, накопленный в те годы «запас знаний» не был в свое время растрачен и вот прорывался порой наружу уже в зрелые годы. Выслушав какую-нибудь остроту такого рода, Ира реагировала иронически-презрительно: «Ивановская улица, Рыбный институт!» — на Ивановской в Тимирязевском районе Москвы я жил в детстве, тогда это была окраина.

К концу 90-х у нас уже не было единодушия в оценке происходящих событий, и мы часто спорили о политике. Ира отстаивала позиции правозащитников, я в тот момент в какой-то степени разделял взгляды так называемых государственников. Я доказывал ей, что она диссиденствует, как в Советском Союзе, а мы ведь уже давно живем в другом государстве, в России. «В нашем государстве!» — самозабвенно восклицал я, принимая желаемое за действительное.

Жарко спорили по поводу бомбежек Белграда натовской авиацией.

Я вопил:

— Как это можно бомбить столицу европейской страны, да к тому же единственной в Центральной Европе, не покорившейся Гитлеру!

Ира в ответ:

— Милошевич сволочь!..

Конечно, спорили и о назначении Путина. Она категорически не верила выходцу из КГБ. Я возражал, что он работал в командах Собчака и Ельцина и, значит, ему можно верить. Очень скоро, уже к моменту принятия «нового» старого гимна, я признал ее правоту. С бомбежками же Сербии не могу примириться до сих пор.

А тем временем передышки сменялись обострениями. При одном из очередных обследований опять были обнаружены метастазы — теперь в печень. Я думал, это конец, потому что слышал где-то, что поражение печени неизлечимо. С тоской и отчаянием представлял себе свое будущее одиночество. И вспоминал мать, которая овдовела в 60. Опять впал в уныние, и, как ни крепился, Ира опять это заметила. Она отреагировала все той же фразой: «Ты что это, хоронишь меня?» Ее волевой настрой, как это ни странно, меня понемногу успокоил. Я привык во всем доверять ей, и она никогда меня ни в чем не обманывала.

Опять начались ежемесячные поездки на химиотерапию.

Тут возникли еще неприятности другого рода. На Каширку перестали поступать бесплатные препараты для химиотерапии. А покупать их у нас не хватило бы средств: стоимость превышала мою месячную зарплату. Их теперь нужно было заблаговременно получать в поликлинике по месту жительства и привозить с собой на процедуру химиотерапии. Такой порядок был установлен якобы для блага людей, чтобы исключить коррупцию и злоупотребления в Каширском онкоцентре. А на деле это нововведение оказалось бессердечным издевательством над смертельно больными людьми. Ире приходилось теперь ежемесячно ходить еще в поликлинику по месту жительства, и не только! Сначала нужно было дать заявку онкологу в поликлинике (очень приличному, к счастью, и отзывчивому человеку), потом идти с этой заявкой к районному онкологу (которая оказалась большой стервой) и доказывать необходимость получения медикаментов для очередной инъекции. В завершение (при успешном ходе дела) нужно было успеть получить препараты вовремя. А для этого постоянно звонить в поликлинику (или ходить туда), чтобы узнать об их поступлении. И, получив их наконец, ехать с ними на Каширку. Иногда приходилось все же докупать какие-нибудь препараты, которых не оказывалось в поликлинике к нужному сроку.

Я понимал, чего стоят эти постоянные хождения по мукам Ире, которая раньше вообще терпеть не могла обращаться к врачам. Но она и тут не показывала вида, только ругалась на тетку в райздравотделе, возвращаясь домой после очередной стычки с ней.

Мы продолжали ходить на вечера и в гости, сами принимали гостей, несмотря на то что Ире по временам приходилось пользоваться париком. Она все так же тщательно, как и раньше, относилась к выбору туалета перед выходом из дома. Примеряла то одно, то другое платье или костюм с брюками. Бывало, выбрав одежду, вдруг передумывала, снимала выбранное, и все начиналось сначала. Порой я не выдерживал ожидания, и возникала легкая перепалка.

Летом, как и прежде, жили на даче. Я купил электрическую косилку немецкого производства — Ире теперь не нужно было косить, а мне выносить с участка скошенную траву: косилка измельчала траву настолько, что ее не нужно было убирать. Видя меня с косилкой, голым по пояс и в зазелененных травой джинсах, Ира, подтрунивая надо мной, находила во мне сходство с американским фермером и говорила, что мне идет это занятие.

В июне 2003 года Ира летала во Францию: была в Париже и у Аксеновых в Биаррице. Биарриц ей очень понравился. А живя в Париже, она со своей французской подругой Флоранс съездила в Шартр и осталась в восторге и от собора, и от самого городка. А осенью я отправился по ее маршруту. Вместе мы теперь путешествовать не могли из-за Тиля. Отдать его в питомник на несколько недель ни она, ни я никогда бы не согласились.

В апреле 2003-го убили Сергея Юшенкова, которого мы хорошо знали: познакомились с ним у Юлика Нисневича. Это был замечательный, в высшей степени интеллигентный и доброжелательный человек. Три года назад мы с Ирой были гостями учредительного съезда «Либеральной России», который проходил в гостинице «Космос» под его руководством. А теперь вот пришли проститься с ним на Ваганьковское кладбище. В скорбной толпе, идущей за гробом, было много уважаемых нами известных людей.