– Заткнись, пожалуйста.

Он заталкивает один платок почти целиком мне в рот, а другой обвязывает вокруг головы.

Начались шестьдесят минут. Я пробую слушать передачу, смотрю на нижнюю часть экрана, чтобы отвлечься и забыть о боли, которая волнами охватывает меня. Я уговариваю себя, что мое тело скоро онемеет, но ничего подобного: боль становится все сильнее. К концу передачи, несмотря на платок, засунутый мне почти в горло и прижимающий язык, слышно, как я глухо стону. Он встает, подходит ко мне, включает лампу рядом с бюро и поворачивает ее так, что свет слепит меня. Первый раз со дня, когда я узнала его, я плачу. Он внимательно смотрит на меня, выходит из комнаты и возвращается с бутылкой ароматического масла для ванны, которое он принес сегодня, когда пришел с работы. Он начинает натирать им мою грудь, шею, подмышки. Сознание мое целиком поглощено конвульсивными приступами боли. Он массирует мне грудь; от слез мне трудно дышать носом. Теперь он втирает масло в мой живот, медленными круговыми движениями, ритмичными и сильными. Вдруг меня охватывает ужас: я уверена, что сейчас задохнусь. Да, я сейчас задохнусь, я умру... Он раздвигает мне ноги, от этого тело мое напрягается еще больше. Я вою. Но из моего заткнутого рта доносится слабый звук, похожий на далекий звук сирены в тумане. Первый раз за вечер он проявляет интерес, он почти заворожен. Я вижу его глаза совсем рядом со своими, что-то тихонько трется о мой клитор. Пальцы у него все в масле; я по-прежнему вою, но этот вой мало-помалу начинает перемежаться стонами, которые я издаю, когда кончаю; впрочем, они очень похожи. И в конце концов я кончаю.

Он отвязывает меня, берет меня стоя, потом кладет в постель и вытирает мне лицо полотенцем, намоченным в холодной воде. Затем долго растирает мне запястья. Перед тем, как я засыпаю, он говорит мне:

– Завтра, лапушка, тебе придется надеть блузку с длинными рукавами. Такая досада, ведь будет очень жарко...

* * *

Наши вечера ничем не отличались друг от друга. Он наполнял для меня ванну, раздевал меня, надевал на меня наручники. Пока он переодевался и готовил обед, я лежала в ванне. Когда я хотела выйти из ванны, я звала его. Он меня поднимал, тщательно намыливал, мыл и вытирал. Потом снимал с меня наручники и надевал на меня одну из своих рубашек - белую, розовую или голубую поплиновую, которые обычно носят с пиджаком и рукава которой были мне длинны, причем каждый вечер чистую, только что принесенную из китайской прачечной. Потом снова надевал на меня наручники. Я смотрела, как он готовит обед. Он был прекрасным поваром, хотя его меню было несколько ограниченно: он умел готовить четыре-пять блюд, после чего несколько дней кормил меня омлетами и бифштексами, а потом повторял все сначала. Пока он резал салат, он всегда пил вино, и поил меня из своего бокала. Он мне рассказывал, как прошел день у него на работе, а я ему - как у меня. Кошки терлись о мои голые ноги.

Приготовив обед, он клал еду на одну большую тарелку. Мы шли в столовую, в которой едва помещались обеденный стол и три стула; там был еще старый восточный ковер. Это, безусловно, была самая веселая и яркая комната в его квартире. Он расставлял приборы на скатерти дамасского полотна. Я, привязанная к столу, сидела у его ног. Он вилкой брал салат, ел его, кормил меня, время от времени вытирая мне губы, если я пачкала их растительным маслом, прихлебывал вино и давал выпить мне. Иногда, когда он слишком низко наклонялся, вино текло по моему лицу, шее и груди. Тогда он вставал на колени и слизывал вино с моих сосков.

Часто во время обеда он брал мою голову и зажимал ее между своими ляжками. Мы изобрели игру: он хотел знать, сколько времени он сможет есть спокойно, а я старалась заставить его как можно скорее положить вилку и застонать. Один раз я сказала ему, что мне особенно нравится вкус его плоти, когда за этим идут овощи с керри. Он расхохотался и воскликнул:

– Боже мой, да я завтра же приготовлю керри на весь остаток недели!

Когда мы кончаем есть, он идет мыть посуду и варить кофе (ужасный кофе, всегда одинаковый), который он приносит тотчас же в столовую: чашку, кофейник, блюдечко с сахаром и рюмку бренди (через месяц, несмотря на всю свою любовь к кофе, я стала пить чай). Потом он читал мне вслух или мы читали каждый по отдельности. Когда я поднимала глаза, он переворачивал мне страницу. Иногда мы работали или смотрели телевизор. Но чаще всего мы целыми часами болтали. Я никогда ни с кем столько не разговаривала. Он узнал всю историю моей жизни, подробность за подробностью, а я столько же узнала о нем. С первого взгляда я узнала бы его школьных друзей, догадалась бы о настроении его начальника по тому, как тот садится в кресло. Мне безумно нравились его шутки и его манера произносить их, медленно, с оттенком легкой скуки, намеренно невыразительное выражение (если так можно сказать) его лица. Он очень любил слушать о моем деде, а я любила, когда он рассказывал о трех годах, проведенных им в Индии.

Мы никуда не ходили, с друзьями виделись только в полдень. Много раз он по телефону отказывался от приглашений, при этом серьезно глядя на меня и объясняя, что он завален работой. Я прыскала со смеху. И почти каждый вечер я была цепью привязана к дивану или к журнальному столику рядом с ним.

* * *

Среда. Мы знакомы три недели и назначили друг другу свидание на полдень. Это единственный раз, когда мы завтракаем вместе в рабочий день, хотя наши конторы находятся на расстоянии одного доллара такси. Это ресторан в центре, шумный, как все прилегающие улицы, с лампами дневного света и толпой народа у дверей, ждущей пока освободится место. Мы сидим друг против друга на самом свету. Он заказывает сэндвичи с ростбифом и вино.

Утром я одержала на работе маленькую победу: проект, который я защищала уже несколько месяцев, наконец принят. Я радостно ему об этом рассказываю: "Это, конечно, не Бог весть что, но я очень этим горжусь, потому что я все время думала, что..." Он кладет руку мне на лицо, так что большой палец наискось прикрывает мне рот, а остальные упираются в левую щеку.

– Я хочу, чтобы ты мне все рассказала. Но у нас еще будет для этого время. Не закрывай рот.

Он снимает руку с моего лица и опускает большой палец в мой бокал; вино - темно-красное в бокале - на его коже становится прозрачным и розовым. Он смачивает мне губы. Его палец движется медленно, при его прикосновении мышцы моего рта расслабляются. Потом он проводит им слева направо по верхним зубам, а затем справа налево по нижним. Его большой палец в конце концов останавливается на моем языке. Как-то лениво, не беспокоясь, я думаю: он все это делает среди бела дня...

Он легонько давит мне на язык, предлагая сосать его палец. Несмотря на вино, у него соленый вкус. Каждый раз, как я останавливаюсь, он давит чуть сильнее; я продолжаю и, почувствовав, что живот у меня становится влажным, закрываю глаза.

Он вынимает палец у меня изо рта, улыбается мне и, держа руку над моей тарелкой, говорит:

– Вытри меня.

Я заворачиваю его руку в салфетку, как будто хочу остановить кровь. И тут внезапно снова вижу себя привязанной к кровати, прикованной цепью к столу или умывальнику, всю в брызгах от его душа, который шумит у меня в ушах; на моей верхней губе выступают капельки пота, глаза закрываются, приоткрывается рот; да, себя, привязанную, обнаженную, исполосованную ремнем; привязанную и доведенную до одного-единственного навязчивого, неодолимого ощущения: желания, которое заполняет меня всю.

– Не забывай, - говорит он мне.
– Я хочу, что бы иногда ты вспоминала днем, что ты есть.
– И добавляет: - Пей кофе.

Я важно цежу тепловатую жидкость, как будто я в самом деле мне на это нужно было его разрешение. Он выводит меня из ресторана. Два часа спустя, не в силах больше терпеть, я звоню ему. Я так и осталась под его влиянием. Просмотрела записи в календаре, долго глядела в окно, считая окна здания напротив. Трубку телефона не поднимала. Его секретарша сухо предупреждает меня, что через пять минут у него деловое свидание. Потом я слышу его голос. Я говорю ему почти шепотом: