— У нее парень есть. Мой приятель, — расхрабрился Тимка.

Алик поднял стакан с остатками водки и обратился к столу чемпиона:

— Выше знамя советского спорта.

Чемпион долго смотрел на Алика неразумным взором и медленно поднимал стакан. Поднял, наконец, выпил и направился в стойке, которая была чуть ниже его плеч.

— Доня, три по сто! — приказал чемпион, но парень, очередь которого подошла, легонько отстранил чемпиона от стойки. Высокий легкий координированный парень — горожанин.

— Ты знаешь, кто я? — сурово спросил чемпион.

— Знаю, — спокойно ответил парень. — В очередь вставай.

— Знаешь, а не уважаешь! — укорил чемпион.

— Пьяного — не уважаю.

— А если я тебя пополам разорву?

— А если я тебе по шее?

— Да, молодежь пошла… — огорчился чемпион и стал в очередь из трех человек.

Наблюдавшие за жанровой сценкой Алик и Тимка успокоились и приступая после водки к пиву, вальяжно поменяли позы.

Нога Алика ткнулась под столом во что-то мягкое. Что-то мягкое заворочалось под столом.

— Собака, что-ли? — удивился Алик.

— Черт его знает. Может и телок, — философски заметил Тимка.

Грязная рука снизу откинула край клеенки. Противоестественное рыло возникло из-под стола.

— Ребятки, — слезно сказало рыло, — оставьте пивка хлебнуть.

Ах, танцы на шоссе! Баянист запрокидывал голову и наяривал вальсы, фокстроты и танго. Наяривал до того однообразно, что трудно было разобрать, где вальс, где фокстрот, где танго. Местные рослые девчата в цветастых и темных пиджаках, открячив зады, трудолюбиво и истово исполняли все танцы. Подружка с подружкой. Мелкие по сравнению с москвичами парни, терпеливо щелкали семечки — ждали своего послетанцевого часа. Каждые три минуты на танцы набегали два ослепительных огня: на Москву мчались молоковозы. Не прекращаясь, танцы сваливались на обочину.

Алик в конце концов затосковал. Потрещав в кармане бумажками, он подозвал Тимку.

— Тима, чайная еще работает?

Ничего-то не надо было объяснять Тимке. Сокращая разговор, он предложил:

— Давай половину, сбегаю.

Алик беспокойно ждал его, когда подошла Ася.

— Александр Иванович, потанцуем!

Они прошлись в прыгающем фокстроте. Ася смотрела на него, как хозяйка.

— Вы на комбинате ужасно серьезный.

Алик ждал Тимку, и поэтому по небрежности ответил невежливо:

— Уж какой есть.

— А здесь простой, веселый, — она не хотела замечать грубости.

— Парень я простой, провинциальный, — пропел Алик, точно попадая в баянистову музыку. Под эту музыку получалось все.

— Уж до того простой, уж до того провинциальный! — сказала Ася грустно.

— Александр, пошли! — крикнул Тимка издалека.

— Вы меня извините, Асенька. — Алик остановился и слегка прижал ее к себе. На миг ощутил ее груди, учуял острый запах волос и захотел, чтобы так было долго.

— Идите, — сказала она. — Идите. Только не напивайтесь.

Он хотел обидеться, но уже не хотел оставаться. Ничего не сказав, он кинулся в темноту на Тимкин голос.

Они сели у овражка. Снизу несло нежной травяной прелью. Тимка и стакан принес. Алик принял дозу и лег на спину. Тимка звучно принял свою. Алик закрыл и открыл глаза. Звездный небосвод дрожал над ними. Они лежали на траве, и опять для них стала слышна жалобная гармоника, и шум молоковозов, и пронзительные вскрикивания простодушно кокетничающих девчат.

Тимка выпил из горлышка и закашлялся. Откашлявшись, сказал:

— С приветом. — И утер слезы. — А теперь — с новыми силами — на танцы. Девки дуньковские — персики! Щипай — не ущипнешь. Лучше лапать. Сэло!..

Они игриво зашагали на звук гармошки. Отработав последний номер, гармонист застегнул гармошку и пошел спать. Стали потихоньку разбредаться и девчата.

— Пошли, пошли! — Тимка дергал Алика за рукав. — Вон две курочки потопали! Ничего себе, слово пролетария!

Они догнали курочек, которые топали довольно быстро.

— Разрешите присоединиться. Скучаем, — взял быка за рога Тимка.

Девчата молчали. Тогда он продолжил:

— Мой друг Александр. Большой человек. Хочет жениться. — Тимка вздохнул и добавил: — Я тоже холостой.

Алик изучал обветренные свежие девчачьи лица. Лица были строги и, по дуньковскому этикету, ничего не выражали.

— Холостая жизнь тяжела, — продолжал Тимка. — Один в поле не воин. Своя рубашка ближе к телу. А рубашку-то постирать некому и чего другое справить тоже. Девочки, выходите за меня замуж!