Шрифт:
– Матушка! Я избуду, я вытерплю, я... Но мне предстоит жить... без людей, демонов и иных сущих в разуме?
– Истинный человечек, жадный, себялюбивый, прехитрый...
– Матушка!..
– Обещанное мною свершится, только если жизнь в пределах моих даст ростки, сходные с теми, что ты загубил навеки, если сущность твоя будет способна жить среди разумных сущностей иных, сиречь людей. Это будут иные люди, иные травы, иные горы, иные наречия, в чем-то сходные с исчезнувшими - но иные. Ты будешь лишен прежней силы. Оставлена будет лишь та ее крохотная часть, что поможет тебе снискать хлеб насущный.
– О, матушка! Будь у меня тело - я бы распростерся пред тобою ниц! Будь у меня грудь - я бы наполнил ее счастливым смехом, будь у меня голос - я бы не устал благодарить тебя и славить тебя! Будь у меня глаза - я бы заплакал... Мне жаль погубленного. Неужто они все мертвы, Матушка???
– Просто ответить сложно.
– Матушка, умоляю, ответь, а постараюсь понять!
– Кто ты мне, чтобы умолять меня?..
– Умоляю, Матушка, я сын твой!
– Сын... Да, так я назвала тебя однажды, полагая, что придет миг - и ты избавишь меня от муки... И ты избавил, заменив ту горечь едва ли не трижды горшею... собою заменив... Я отвечу.
– Бесконечна милость твоя, Матушка!
– Боги, дети мои, названые братья и сестры твои, все пали в бесплодных попытках отвратить неотвратимое.
– А... люди, дороги, города?
– Там дела обстоят несколько иначе. Я пыталась, конечно, защитить и спасти хоть что-нибудь... Но возможности мои отнюдь не беспредельны. Предо мною камень, который ты не видишь и никогда не увидишь. В сей камень я спрятала, не в силах спасти целиком, кусочек прежнего мира. Я уберегла его от пронзительного солнца, от изливающейся лавы, от которой ныне вскипают прихлынувшие на сушу моря и океаны, от вековечного мрака некогда голубых небес... Кусочек сей, по дивной прихоти Судьбы, напоминает очертаниями исчезнувшую навеки Империю, в которой ты жил, и был бы равен ей размерами, если бы я не заключила его и ее в этот камень. Никого и ничего в этом кусочке бытия не коснулась всерастирающая лапа хаоса, под которой все сущее в мире становится блеклою однородною пылью, стало быть, не все они погибли, не всецело умерли... Но застыли навсегда. Одна из разновидностей небытия. То же я предлагала и детям своим, но они все предпочли погибнуть, смеясь, в сражении с Вечностью и Судьбой.
– Как сие осознать, Матушка - что застыли навсегда?
– Помнишь ли ты воина, который ударом божественного меча отодвинул миг прихода беспощадного хаоса и ты, в бесплодном и бесстыдном прыжке за предвестником оного, свалился в пропасть?
– Да, Матушка.
– То был маркиз Короны, один из призванных мною. Он служил честно и верно и заслужил награду, хотя и не сумел потрафить мне должным образом. И вот теперь он скачет, избыв, по воле моей, многовековое проклятье, скачет во весь дух, мчится домой - от самой столицы, где он был на приеме у своего государя, - не зная отдыха и сна, ибо пришла к нему весть от жены его, весть, которой он боится поверить и которой жаждет более всего в своей жизни, весть, которая докажет ему, что отныне со всего рода маркизов снято заклятие, наложенное на них Зиэлем и одним из легкомысленных моих сыновей. Один-одинешенек скачет, потому что никому из слуг и соратников не угнаться за своим повелителем... Конь его бешено мчит, роняя обильные клочья пены, роскошный плащ маркиза мешает быстроте и дыханию, и вот уже сорван с плеч, и выброшен прочь, в придорожную грязь... Но скомканное сброшенное одеяние замерло, застыло в двух локтях от пыльного бурьяна и никогда не долетит до него. Никогда. Ни в следующее мгновение, ни завтра, ни через век, ни через тысячелетие, ни через тысячу этих тысячелетий!.. Никогда! Помнишь ли ты охи-охи и его молодого хозяина, с которыми ты познакомился на пустынной дороге, а до этого однажды осчастливил, увидев на шумной городской площади?
– Да, Матушка.
– Они так и будут стоять, в сотне шагов от места последнего успокоения своего наставника и друга, который, насколько я понимаю, и тебе оказался не вполне чужой... Так же как и волшебный зверь Гвоздик, кстати сказать, который неким вывертом Судьбы, слегка природнился к тебе, потому что два щенка охи-охи, проникшие по воле твоей в сущность твою - суть побеги и ростки от чресл этого клыкастого и когтистого чудища...
– Он мне очень понравился и я хотел бы себе такого же в спутники странствиям моим.
– У тебя их двое, но закончились твои странствия, и вряд ли ты сохранишь свое хотение через половину вечности страданий и мук, тебе предстоящих...
– Я сохраню, Матушка.
– Упрямец и глупец, все тот же глупец и упрямец, даже здесь, даже в сей, перед карою, несмотря на ниспосланный тебе лоскуток мудрости и красноречия.
– Я слаб и глуп, Матушка, но дабы - пусть на одну единственную крупинку - искупить безмерную вину мою, клянусь: я и сквозь вечность не забуду об этих охи-охи, я раздую те искорки в полноправное бытие!... когда и если придет час искупления моего...
– Быть может, он не придет никогда, этот час, и слово "никогда" будет сродни тому, что застыло навеки в камне, бывшем недавно великой империей, которая, в свою очередь, была частицею навсегда ушедшего мира, частицею истерзанного сердца моего. Прощай, человек Хвак, предавший собственную Матушку, возжелавший участи богов и низвергнутый в очищенную от мирской суеты участь сию. Пришел твой час и твой черед. Безмолвное слепое Ничто ждет тебя! Ступай.
– Матушка! Я твой сын, и я тебя люблю! И не ослушаюсь отныне и не возжелаю лишнего!
* * *
Хвак выкрикнул это раз, и другой, и третий... и тысячный... Но никто уже не слышал его, кроме демона Джоги, обреченного вместе с повелителем своим избывать ужас божественного небытия-одиночества в течение половины вечности... Бесстрастная, справедливая и щедрая, Матушка умела быть жестокой к ослушникам-детям. Очень жестокой.
И было все так, как предсказала древняя богиня Земля, Мать всего сущего в мире земном... Дни шли за днями, годы за годами, столетия за столетиями, тысячелетия за тысячелетиями... Постепенно очистились дневные небеса от сумерек и пепла, а само земное время, как и встарь, вновь разделилось на день и ночь. Те немногие растения и существа, что уцелели от урагана Хаоса, потрясшего землю, вновь распространились по водам и пустыням, наполнили их новой жизнью, пусть не всегда и не во всем похожей на ту, прежнюю, однако это была жизнь, и вовсе не тлен.