Вот это примерно то, что я понял тогда. И понял еще, что передо мной стоит выбор. Я учился по инерции, тем более, сам предмет учебы был для меня очень привлекательным… но в целом я уже тогда перестал быть ликеидом. Я перестал быть всегда счастливым и спокойным, я больше не медитировал - просто не мог, я обвинял себя, и я постоянно пытался заговорить с моими товарищами о том, что меня волновало… Я тогда еще носился с идеей, что мне удастся что-то кому-то доказать, что-то изменить - хотя я не знал практически, как.

Но увы все разговоры еще сильнее укрепили во мне ту же самую мысль: что-то неверно в самой идее Ликея, в нашей этике, в наших отношениях с людьми…

Разговоры были бесплодными, меня просто не понимали. "Я не вижу никаких проблем", - вот лейтмотив того, что отвечали мне друзья. "По-моему, ты перенапрягся, тебе нужно отдохнуть", - за эту мысль они хватались особенно охотно. В конце концов я вышел на разговор с моим наставником - учителем риско, инструктором по медитации и психологом. У меня был довольно неплохой наставник, неглупый, я даже где-то восхищался им… он обучался риско в Японии, в лучших додзе, и в молодости воевал, был десантником, причем рассказывали о каких-то его фантастических подвигах, вроде того, что он как-то уговорил начальство не сбрасывать бомбу на партизанскую базу, пробрался туда с ребятами и захватил всех националистов живыми - из гуманных соображений, конечно. Для меня этот наставник был воплощением Ликея… у меня долго не получалось с ним поговорить, он все время был занят. Но конечно, он видел, что со мной творится нечто, что я не медитирую - я этого и не скрывал.

Мы встретились с ним в помещении для медитации, сели друг против друга, скрестив ноги, и он долго, молча смотрел, как бы сквозь меня… Потом он сказал:

– У тебя серьезный конфликт в подсознании…

– Да и в сознании тоже, - добавил я. Мне хотелось поговорить, объяснить, в чем дело…

– Это из-за той девушки, - полувопросительно сказал наставник. Он уже знал, что произошло, - Комплекс вины… Да, это трудно пережить.

Он поднял руки, и я почувствовал движение в моей ауре. Он работал с моим полем, делая, по-видимому, какое-то успокаивающее движение… Но мне вовсе не хотелось этого! Я хотел поговорить с ним! Меня даже задело это бесцеремонное вторжение в мое поле, я напрягся. Он сразу почувствовал сопротивление и уронил свои руки. Еще некоторое время вглядывался в поле вокруг меня.

– Дело не только в моей вине, - начал я, - Я понял основу, почему я стал таким… Это потому, что я ликеид.

Наставник посмотрел на меня прозрачными добрыми глазами.

– Положение довольно серьезно, Алекс, - он, кажется, совершенно не слышал моих слов, - Напряжение, агрессия… Ты не можешь медитировать. Это заколдованный круг, понимаешь? Чем меньше ты медитируешь, тем больше растет агрессия.

– Вы можете говорить, как человек?
– спросил я, - Объясните мне, наконец, что происходит? Я хочу понять, своим сознанием, разумом, мозгом понять - почему ликейская этика оказывается такой порочной? Ведь я не нарушил этику, совершенно не нарушил… А человек умер.

Наставник пожал плечами - воплощенное спокойствие, хладнокровие, уверенность в себе.

– Ты не должен стремиться понять все разумом. Человеческий разум ограничен.

Ты должен ощущать сердцем…

– Но я и тогда ощущал сердцем, а вот не ощутил же… может, у меня сердце такое эгоистичное.

– Сердце не ошибается, - мягко сказал наставник, - Твоя агрессия направлена против тебя самого, Алекс… Ты разрушаешь свой организм, аура уже затемнена.

Ты в своей сути Бессмертный Дух, который не может ошибаться. Ошибается твоя смертная оболочка, ты должен научиться сосредоточивать сознание не в ней, а в Духе… это же азбука, ты должен это знать.

– Но скажите мне - ошибся я в данном случае? Это была ошибка моей оболочки?

Наставник некоторое время молчал.

– Однажды, когда я был молодым, - заговорил он, - и учился целительству у тибетского монаха, ко мне принесли ребенка с врожденным пороком сердца…

Спросили, делать ли ему операцию, или я смогу вылечить его… У меня было много сил, я был уверен в себе и взялся лечить. Ребенок умер. В результате операции он, скорее всего, выжил бы. Я долго не мог восстановиться после этого… однако это было испытание, посланное мне для того, чтобы я понял - можно пережить свое несовершенство… Можно пережить и это, и двигаться дальше.

Говоря это, он снова мягко вошел в мою ауру. Зажег свечи, усыпил меня… когда я пришел в сознание, в комнате пахло сандалом, и душа моя была абсолютно спокойна. Я попрощался и вышел, умиротворенный, счастливый…я совершенно не понимал своего недавнего смятения. Только что я побывал в сияющем небе, более прекрасном, чем даже реальное, и любимый с детства голос говорил мне: выше голову! Ты достоин общения со мной! Ты прекрасен, ты ликеид! И все случившееся уплывало куда-то в далекое, полузабытое прошлое.

Но когда я вышел из здания, навстречу мне по дорожке шла молодая мулатка и везла в открытой коляске очаровательного черноглазого малыша, он был совсем крошечным, но уже сидел пряменько и гулил, и смеялся, махая ручонкой… И едва я увидел его, все наваждение мигом с меня слетело, и снова вернулись смятение, горечь, непонимание.

Таким мог быть и мой сын.

Двигаться дальше, говорил я с ожесточением… если бы дело было в этом, в моем несовершенстве! Я уже прошел этот урок, пусть не так жестоко - однажды я решил полихачить в воздухе и загубил машину без всякого смысла… Это я пережил. Были и более мелкие случаи, когда я позорился - наверное, у каждого они бывали.