Шрифт:
— Это ложь! — он сделал шаг вперёд, игнорируя когти, впивающиеся в него. — Ты же виделанастоящуюправду на мосту! Ту, что тяжела, но чиста! Это — её изнанка! Это страх, который высасывает силу, а не даёт её!
— Я не могу его победить!
— Можешь! — он ринулся вперёд, схватил её за руку и силой оторвал от зеркала. — Потому что ты не одна!
Тень-двойник с рёвом бросился на них. Джейкоб развернулся, подставив спину. Осколок-нож вонзился ему в плечо с противным хрустом. Он не закричал, лишь прошипел:
— Рви холст! Снаружи! Он не удержит нас обоих!
Он вытолкнул её в образовавшуюся щель. Софи вывалилась обратно в мастерскую, на пол. Холст трещал, из раны сочился чёрный дым. Она вскочила, схватила его нож и ударила по холсту — раз, другой, пока зеркальный лабиринт не рассыпался на тысячи осколков.
Джейкоб вывалился наружу, рухнул на пол рядом, заливая кровью и чёрной краской половицы.
— Ты вообще нормальный?! — Софи прижала шарф к его ране, её руки тряслись. — Ты мог погибнуть!
— Нормальный? Редко, — он усмехнулся, но смех превратился в кашель.
Его рука дрожала, когда он попытался оттолкнуть её. Софи схватила её, прижимая ладонь к своей щеке.
— Хватит играть героя. Ты не один.
Джейкоб закрыл глаза, чтобы не видеть, как её слезы падают на его кожу. Это было страшнее любой раны — эта жгучая, незнакомая теплота, которую он изгнал из своей жизни. Боль отступала, уступая место чему-то опасному — теплу, которое он запрещал себе много лет.
На разорванном холсте остался лишь один неповреждённый фрагмент — их отражения, держащиеся за руки. С крыши доносилось недовольное фырканье. Хранитель исчезал, его работа была сделана. Испытание было пройдено. Но настоящая битва была еще впереди.
Глава 8
Квартира Джейкоба напоминала музей заброшенных воспоминаний. Книги в потёртых переплётах громоздились на полу, как развалины древнего города, на стене висел гербарий в раме — засохшие цветы, превратившиеся в прах, но сохранившие форму. Окно было завешено чёрной тканью, сквозь которую пробивались лучи уличного фонаря, рисуя на стенах узоры-паутины.
Софи стояла на пороге, чувствуя, как запах полыни и старой бумаги обволакивает её, словно невидимые руки.
— Ты вообще умеешь стучать? — Джейкоб, сидя на краю разбитого дивана, чистил нож тряпкой.
На полу у его ног валялись пустые банки из-под краски, а на столе бутылка с единственным стаканом.
— Дверь была приоткрыта, — соврала Софи, шагнув внутрь.
Её взгляд упал на шкатулку в углу — деревянную, с выжженным символом кольца-клетки. Из щели торчал уголок фотографии.
— И что тебе надо? — он не поднял глаз, но лезвие ножа замерло.
— Ты не приходил три дня. Я... — она запнулась, переформулируя: — Хранитель снова активизировался. Фонари поют колыбельные.
— Пусть поют, — Джейкоб щёлкнул лезвием, отрезая кусок ткани. — Ты же любишь волшебство.
Софи сжала кулаки. Запах паров, смешанный с горечью его слов, вызывал тошноту. Она двинулась к шкатулке, но он вскочил, перегородив путь.
— Не трогай.
— Что ты скрываешь? — она попыталась обойти его, но он схватил её за плечо.
— Ты не моя мама, Золушка. Убирайся.
Его пальцы впились в кожу, но Софи вырвалась, толкнув его в грудь. Джейкоб отлетел к столу, опрокинув бутылку. Жидкость растеклась по полу, смешиваясь с пылью, а из шкатулки выпал маленький мешочек.
— Вот почему ты не пускаешь? — она подняла его, ощущая под тканью твёрдые зёрна.
— Отдай! — голос Джейкоба сорвался на рёв.
Он бросился вперёд, но Софи отпрыгнула к окну, развязывая шнурок.
В мешочке лежало семя. Крошечное, сморщенное, но живое — оно пульсировало в её ладони, как сердце птенца.
— Это же цветок жизни, — прошептала она, вспомнила строки из блокнота Хранителя. — Но ты же сжёг их все...
Джейкоб застыл. Его лицо, всегда такое закрытое, вдруг обнажило всё: боль, страх, стыд.
— Ты не понимаешь, — он выдохнул, опускаясь на пол. — Они... они напоминали мне о ней, о бабушке.
Софи присела рядом, не выпуская семени. Потолок скрипел от шагов соседей сверху, но здесь, в этой комнате, время будто остановилось.
— Она говорила, что эти цветы лечат, — его голос звучал глухо, будто из колодца. — Но когда она умерла, они... — он сглотнул, — начали расти на её могиле. Как будто её душа не могла уйти.
Софи посмотрела на гербарий. Теперь она поняла — это не коллекция, а кладбище. Каждый засушенный цветок был убийцей памяти.