Шрифт:
— Откуда ты его берёшь?
Джейкоб замер. Его спина напряглась, как тетива.
— Цветы жизни. Те самые, что она выращивала, — он кивнул на фото. — Она верила, что они несут исцеление, связывают миры. А я… — его голос сорвался, в нём зазвучала знакомая Софи ярость, приправленная болью, — я доказал, что они несут только боль. Я сжёг их. Все до единого.
Софи отступила. В его голосе звучала ядрёная смесь боли и злости, как в том чае, что она когда-то подала ему по ошибке. Теперь Софи поняла. Поняла глубину его ненависти к собственной магии. Это был не просто бунт. Это было ритуальное уничтожение самого себя, своей связи с тем, кого он любил.
— Зачем тогда вообще рисовать? — спросила она тихо.
— Потому что иначе это всё равно вырвется наружу! — он резко провёл рукой по лицу. — Как пар в котле, который вот-вот взорвётся. Лучше уж контролируемый взрыв. Я заключаю это в краску и запечатываю пеплом. Понимаешь? Я хороню это заживо.
Он насыпал мерцающий пепел в баллончик с тёмно-синей краской, встряхнул его и сунул Софи в руки
— Помешивай. Пока не станет похоже на грозовую тучу.
Баллончик был ледяным. Металл обжигал пальцы холодом, а внутри что-то бурлило и упиралось, будто живое. Софи почувствовала лёгкое головокружение.
— Не пугайся. Она чувствует чужого, — усмехнулся Джейкоб без радости, включая паяльную лампу. Пламя взметнулось синим языком. — Сейчас мы сделаем «нейтральный объект». Баланс, как велел наш пушистый тиран. Твои способности и моё умение тушить пожары.
Он развернул холст с наброском: переплетение мрачных корней и одного-единственного светлого крыла.
— Вот здесь, — он ткнул пальцем в центр, — тебе нужно добавить что-то своё. Каплю крови, слезу, вздох — не знаю. Что-то настоящее. Эмоцию.
— Это опасно?
— Всё, что связано со мной, опасно, — он подал ей кисть с облупившейся ручкой. — Но ты уже в игре, Золушка.
Она окунула кисть в краску. Краска потянулась за ней, тягучая и живая. В момент соприкосновения с холстом мир вздрогнул.
Мастерская исчезла. Софи стояла в поле, где небо было зелёным, а земля усыпана пеплом. Перед ней рос цветок — чёрный стебель с бутоном из живого пламени. Голос бабушки Джейкоба, тёплый, как солод, прошелестел на ветру:«Сожги это, пока не поздно».
— Софи! — Джейкоб дёрнул её за руку, и видение рассыпалось. Краска на холсте пульсировала, образуя тревожную воронку.
— Что это было? — она выронила кисть.
— Память. Моя память, — он отвернулся, но она успела заметить, как сжались его веки, будто запирая слёзы. — Продолжай. И не лезь в мою голову.
Они работали в гнетущем молчании. Он — яростными, размашистыми мазками, она — осторожными, вкладывая в каждый штрих каплю надежды, которую чувствовала где-то глубоко внутри. И холст оживал. Корни шевелились, а одинокое крыло билось в попытке взлететь.
— Довольно, — Джейкоб отшвырнул баллончик. — Теперь печать. Пепел.
Он насыпал серебристый порошок на ладонь и дунул. Частицы осели на холст, и картина замерла, будто погрузившись в ледяной сон.
— Получилось… — начала Софи, но ее слова заглушило взрывом.
Баллончик у её ног взорвался, выплеснув лиловое, жадное пламя. Оно лизнуло холст, и корни ожили, превратившись в огненных змей. Джейкоб рывком оттолкнул Софи, накрыв её собой, и схватил мешок с пеплом.
— Гасни! — он высыпал содержимое на огонь.
Ослепительная вспышка, и тишина. На полу тлели угли, а в воздухе кружились чёрные бабочки, сложенные из пепла.
Джейкоб сидел на полу, обхватив голову руками. Его джинсы были прожжены, на руках — красные полосы.
— Ты… — Софи протянула руку, но он отстранился.
— Не трогай.
— Но ты обжёгся!
— Это привычно, — он поднялся, пошатываясь. — Видишь? Даже с пеплом я не могу…
Он не договорил, схватив со стола фотографию бабушки. Его лицо исказила гримаса боли, не физической, а той, что сидит глубоко внутри.
— Она учила меня слышать голоса растений. Чувствовать их боль и радость. А я… — его голос сорвался, и он швырнул фотографию в угол. — Я научился только убивать их. Сжигать. Превращать в пыль…
Софи подняла снимок. На обороте детской рукой было выведено:«Прости, бабушка. Я не смог их спасти».
Она поняла. Это была не просто фраза. Это была вся его жизнь. Он сжёг цветы не из ненависти к бабушке. Он сделал это, потому что не смог их сохранить. Не смог оправдать её веру.