Каменная усадьба на окраине предместья Катарина. Отсюда хорошо видны мануфактуры в Барнэнгене. Главное здание окружено заросшей плющом стеной. Лишь пара отчаянно храбрых вьющихся роз осталась оплакивать ушедшее лето. За калиткой сад. Листья еще не облетели; видно, южное расположение хоть и немного, но продлило лето. Одним словом — сельская идиллия в двух шагах от Города между мостами. Винге еще утром присмотрел место на другой стороне улицы — на возвышении, под старой, узловатой липой. В сотне локтей, не больше. Оттуда прекрасно видно, что происходит во дворе. Притоптал траву, сел и устроился поудобнее.

Долгий пасмурный день постепенно перешел в вечер, а он все ждал, не отводя глаз — боялся. Из-за несколько минут отдыха можно пропустить что-то важное.

Окна в доме погашены, беззвездное небо черно, как вороново крыло. На несколько часов его мир заметно сузился: звуки, ощущения, запахи. Зрение бесполезно.

Где-то там, у дороги, шевелится Минотавр… странное место выбрал. Возможно, чудище, как и он сам, ничего не видит в такой темени.

С рассветом он понял, что ошибся: никакой не Минотавр. Какая чушь… Пьяный бродяга куда-то шел, но до цели не добрался: рухнул в канаву и уснул. А теперь его разбудил утренний холод. Встал, чертыхаясь, с заметным удивлением огляделся и пустился в странный танец, надеясь, видимо, оживить затекшие члены, прежде чем плестись в город в надежде поскорее подлечить чудовищное похмелье.

Винге съел пару яблок и с трудом отгрыз кусок окончательно окаменевшего хлеба.

Наступило утро, но солнце так и не появилось. Наоборот: пошел мелкий холодный дождь. Он передвинулся поближе к стволу в надежде найти защиту, но помогло мало.

Так прошли первые сутки из намеченных трех.

— Пахнет кофе? Или почудилось?

Появившийся без стука Винге представлял собой поистине печальное зрелище. Мокрая, грязная одежда, солома в волосах, и в довершение всего — бледный, как утопленник.

— Соседку попросил сбегать в гавань… там продают из-под полы. Она и притащила мешочек. В тайном месте, под юбкой. Даже жалко стало: зуб на зуб не попадал от страха. Может, Ройтерхольму что-то и простится, но уж запрет на кофе — никогда. В аду будет гореть. Главное преступление против охреневшего человечества. По здесь… — Кардель поискал слово, нашел и усмехнулся. — Но здесь, в моей бедной обители, никакие запреты… чтоб он провалился в это самое тайное место. Голова на пуд легче. Или на два.

— Говорят, Вольтер выпивал самое малое шестьдесят чашек в сутки.

— Повезло, что Ройтерхольм книжек не читает. Узнал бы — еще раньше запретил вредоносное пойло. Все зло от вольтерьянства. — Он опять усмехнулся. — Так-то народ счастлив до жопы. Вот если б не вольтерьянство, чтоб ему… Это он так считает — народ благоденствует. Знаете, Винге, даже не слышал никогда про такое… правитель ничего так не желает, как превратить подданных в сборище послушных идиотов. Ему бы санитаром к тем ненормальным, что мы с вами видели. Он бы и им нашел, что запретить. Выть на луну, к примеру.

— О, Жан Мишель… о чем же еще мечтает любой правитель? Превратить народ в сборище идиотов. Но пока вроде не удалось… удалось бы — стал популярным. Народ бы тут же его полюбил. Как же не любить — отец нации… Так часто бывает.

Винге поискал глазами другую кружку и не нашел. Обтер большим пальцем края кружки Карделя и осторожно слил остатки кофе, стараясь оставить гущу на дне. Приятная горечь почти сразу перебила гнилостное послевкусие стокгольмских улиц.

Кардель глянул на него с упреком.

— Что ж вы не написали, куда именно поперлись? Я бы вас сменил.

— Жан Мишель… подумайте сами: какие у меня были шансы обнаружить вас в более или менее работоспособном состоянии? Почти никаких… я искренне удивлен…

— Вот именно — «почти». Вот вам и «почти». Ну что ж… рад оправдать ожидания. И что? Какова награда за ваши мытарства? Каковы, как у вас там говорят, дивиденды? Игра-то стоила свеч?

Кардель с явным удовольствием произносил слышанные от Сесила словечки.

Винге запрокинул голову и высосал из кружки последние капли.

— Да. Стоила. Игра, несомненно, стоила свеч. В доме есть люди. Служанка каждое утро отправляется с корзиной на рынок. Хлеб, зелень, окорок — хватит на несколько человек. Допущение, что Сетон живет в доме один со слугами, маловероятно. Скорее всего, не он, а его супруга, которую я ни разу так и не увидел. Свечи по вечерам зажигают только в одной комнате. Но вот еще любопытная деталь: каждое утро к дому подъезжает на повозке мужчина и оставляет целый ворох цветов.

— Уж не сам ли наш вечно ухмыляющийся дьявол?