Запах тления. Будто где-то под половицами сдохла крыса.

Посредине комнаты стоит огромная кровать с задернутым полупрозрачным пологом, сквозь который только угадываются контуры лежащей в постели женщины. Кровать, несомненно, предназначена для двоих, но она занимает ее всю. Гора жира колеблется в такт хриплому, натужному дыханию.

— Фру Сетон?

Женщина за пологом неожиданно хихикнула.

— Вы спросили, нельзя ли… меня повидать. Меня ли? Вы уверены? Вам нужна именно я, а не мой муж?

Кардель оторопел. Он ожидал услышать что угодно. Окрик, ругательства, требование убраться — только не этот писклявый, почти младенческий голосок. Не может такая туша так разговаривать. Это было настолько противоестественно, что его зазнобило. Волосы на руках и загривке встали дыбом. Но не только тембр — женщина говорила с трудом, язык заплетался, фразы выстраивались неохотно. Мало того: каждое предложение сопровождалось странным скребущим звуком, будто водили ножом по стеклу.

— Вы… охотитесь за моим мужем?

— Да, мы охотимся за вашим мужем, — Винге ответил мгновенно, без тени сомнения.

— Долго же вы собирались. Я давно таких, как вы… нет, врать не буду. Ждала, да, но не таких…

Она замолчала и словно замерла. Винге показалось, что даже приподнявшиеся парусом атласные гардины застыли в незавершенном движении. Прошла чуть ли не вечность, прежде чем раздался звон колокольчика.

Почти мгновенно на пороге появилась все та же служанка.

— Да, госпожа?

— Милашка Густава… сделай одолжение… можешь подойти поближе?

Служанка сделала неизвестно кому адресованный книксен и подошла к постели.

— Скажи… ты давно за мной смотришь?

— Полгода, госпожа.

— Ты прекрасно справляешься… Все, все… молодец: и белье поменять, и пролежни, камфарное масло, не так ли… и все же… не думаю, что ты очень умна. Неужели тебе не хватило полугода? Неужели не догадалась, почему… как я…

Служанка не ответила ни да, ни нет. Заерзала, будто се кусали сразу тысячи блох.

— Ты его боишься до полусмерти, не так ли? Моего мужа?

Бедняжка уставилась в пол, сложила молитвенно руки и тихо заплакала.

— И правильно делаешь, что боишься. Тихо платит тебе куда больше, чем ты заслуживаешь… не за работу же! За преданность, вот за что он тебе платит. За преданность и, конечно, за молчание. Если бы эти… господа… — Кар делю показалось, что в голосе прозвучала усмешка. — Если бы господа не догадались… соврать, что они… что они из полиции, ты бы выполнила его приказ: никого и ни при каких условиях… ни под каким видом не пускать. Конечно, ты будешь… ты попробуешь вымолить прощение… но… короче, погляди на этих господ и заруби себе на носу. Если ты хоть словом обмолвишься мужу про их приход, моя… моя жизнь покажется тебе раем. Этакой, знаешь… вечеринкой в Королевском саду. Вот этот здоровенный… он же пальт, так и стоит в его бумагах… пальт. Он даже не чихнет, отволочет тебя в Прядильный дом, и если ты пока… если ты все еще девица, по пути он тебе поможет избавиться от этого бремени. И не он один. Учителей найдется — хоть отбавляй. Мордашка у тебя смазливая… а остальные девки в Прядильном доме? Да они в очередь выстроятся, пока ты не вылижешь у них у всех между ног… так и будешь лизать, до блеска, пока они не разбредутся по своим койкам враскоряку. Ты, надеюсь, поняла, о чем я, милашка Густава? Можешь не отвечать… кивни, если поняла… и, кстати, вытри мне подбородок.

Служанка быстро и мелко закивала, метнулась к постели. Вытерла хозяйке подбородок и убежала, оставляя мокрые следы — на паркете осталась небольшая лужа. Бедняжка описалась от ужаса. Запах мочи тут же затерялся в удушливом, почти похоронном аромате сотен роз.

— Что, господа? Шокированы? — Она издала несколько странных звуков, отдаленно напоминающих смех. — Не забывайте, кто я… я жена Тихо Сетона, и уж поверьте, достойна этого высокого звания.

За этими словами опять последовала секвенция похожих на смех необычных звуков, которые, впрочем, можно было истолковать и по-другому. То ли смех, то ли всхлипывания.

Кардель, пока служанка вытирала хозяйке подбородок, пробовал заглянуть за полог, но мало что увидел. А Винге, не двинувшись с места, прокашлялся и спросил:

— А где ваш муж, фру Сетон?

— Мой муж… а вы видели его физиономию? Моя работа… Любимый мой Тихо Сетон… о, до него не так-то просто добраться, но, уж извините за выражение, на кривую манду и хер винтом. Нашла хорошую бритву и ждала, ждала… долго ждала, пока случай не представился. А теперь-то… смех разбирает… он… ох, умру… заставляет Густаву стирать его носовые платки… десятками… шелковые, между прочим, стирать надо с умом… А как не стирать — течет и течет. И будет течь… он то и дело языком пробует — а вдруг уже не течет? Вдруг зажило? Будто вчера было… Течет, течет… как не течь. Вот и радость мне: никуда ему не денься, слизывает, будто только что порезался. Вкус во рту… он на всю жизнь. Тихо меня не жалеет, а мне-то его что жалеть? И я его не жалею… но притворяюсь, конечно. Все вроде идет, как и быть должно. Муж и жена… хотя для него-то, думаю, померла я давным-давно.

— Он же уезжал куда-то… и вернулся совсем недавно? — спросил Винге, пытаясь связать воедино лихорадочный лепет.

— Любимый мой Тихо вернулся еще в прошлом году… как я его ждала… последний раз-то он уже в капкане был, но ушел, ушел… скрылся. Думаю, куда подальше. За моря, за океаны. А потом вернулся… и надо же — шахматы! Пара хитрых ходов, и ничья! Со всеми своими супостатами: ход, другой — и ничья! А с детским приютом попал в любимцы к гофмаршалу… еще в какие любимцы! Гофмаршал с важной рожей принимает поздравления, а Тихо дергает за ниточки. Никто, даже бывшие его компаньоны, не решаются его пальцем тронуть. Ну, положим, не то чтобы уж совсем… Эвмениды! — Она опять хихикнула. — Выжидают, наверное… как и я. Делают вид, что он их ублажил… Жертву принес. Ох уж эти бедняжки… этот несчастный малыш Тре Русур и его пригожая девчушка… невестушка.