Шрифт:
— Не так уж много… Но встретил я его не в лучший период. Пил, как… не знаю кто. Так пьют, когда… ты понял.
Блум понимающе кивнул.
— Я порасспрашивал о нем между делом. У меня же полно знакомых осталось в Упсале. Ты ведь знаешь, есть еще и третий номер? Сестра. Старшая. И Сесил, и Эмиль помладше. Хедвиг, если мне не изменяет память. Удивительная женщина… умная, своевольная… и самодовольная, если верить моим источникам. У Эмиля произошел нервный срыв, и она в конце концов приехала и забрала его.
Наверняка посоветовалась с местным эскулапами, которые пытались его пользовать. Поместила в Дом Уксеншерны в Упсале. Напротив Домского собора, если ты был в Упсале. И там оставила.
Кардель в Упсале не был. Мало что понимая, пожал плечами.
— Больница для умалишенных, Кардель. Она затолкала его в сумасшедший дом.
Кардель так побледнел, что Блум поспешил передать ему бутылку, а сам обхватил себя за плечи и сделал несколько движений, будто от ужасного решения сестры Эмиля его зазнобило.
— Но если бы я читал биографию Эмиля Винге, — продолжил секретарь, — я бы первым делом нашел главу про его побег. Один Бог знает, как ему удалось бежать из этого ада. Ты же знаешь, Кардель, в таких заведениях охрана почище, чем в самых страшных тюрьмах. Иногда удается бежать из тюрьмы, но никто и никогда не слышал, чтобы кто-то бежал из учреждения вроде Дома Уксеншерны. Что руководит преступником? Нужда, голод, алчность, жажда мести… понятные чувства, не так ли? А как предугадать, что взбредет в голову сумасшедшему? Не зря же дома для умалишенных называют «кладбищами живых». А он бежал! Эмиль Винге бежал! С чем сравнить? Разве что с побегом Казановы из пыточной камеры в Пьомби [48] . И вот что я тебе скажу, Кардель: одного этого подвига достаточно. Эмиль Винге ничуть не менее одарен, чем покойный Сесил. Светлая голова… но, конечно…
48
Пьомби («Свинцовая тюрьма») состояла из семи камер на верхнем этаже восточного крыла Дворца дожей.
— И ты пошел ему навстречу? Дал мандат?
Блум замахал руками.
— Ни в коем случае! Он продолжал настаивать… что мне оставалось делать? Вызвал дежурного, и тот выставил его за дверь. Он же не в себе, дураку видно. А знаешь, что несколько дней назад он уже устроил переполох в управлении? Сам того не желая. Сесила же каждый знал. Знал и уважал. И многие глазам своим не поверили, креститься начали — привидение! Глядите — привидение на набережной! Только потом поняли — нет, не он. Не Сесил. Он бродил тут по Корабельной, туда-сюда, туда-сюда, на север — на юг, на юг — на север. Махал руками, как мельница, и говорил без перерыва. С кем, ты спросишь? Да ни с кем. Сам с собой. Никого с ним не было.
20
Кардель толкнул дверь, но она не открылась: изнутри ее подпирал сундук. Он раздраженно рыкнул, уперся плечом и напряг мышцы бедер; толкал, пока деревянный ящик с жалобным скрипом не пополз по полу, освобождая дверь. Бледный и испуганный Винге успел задвинуть стол в угол комнаты и спрятался за ним, будто стол мог послужить ему хоть какой-то защитой.
Кардель опустил деревянную култышку и поднял растопыренную правую ладонь — решил, что лучшего жеста примирения не придумаешь.
— Пожалуйста… успокойся… успокойтесь. — Он опять перешел на «вы». — Я вас не трону.
Немного помедлил, дождался, когда пройдет одышка после борьбы с тяжелым сундуком.
— Я только что из Индебету. Вы туда приходили. Блум рассказал.
Эмиль Винге, несмотря на еще не прошедший испуг, сверкнул глазами.
— Жан Мишель, вы сочли наше дело безнадежным. Это ваше дело. У меня другое мнение. Справедливость есть справедливость, она не меняется в зависимости от наших прихотей. Вчера одна справедливость, сегодня другая? Я не могу с этим согласиться и сделаю все, что в моих силах…
— У Блума тоже другое мнение, — прервал его Кардель.
Винге неохотно и, как показалось Карделю, стыдливо кивнул.
— Я понял. Насчет его мнения никаких сомнений у меня не осталось
— И что теперь? Теперь-то вы готовы сложить оружие? Впрочем, что вам еще остается…
— У меня только что была Хедвиг. Ушла несколько минут назад. Обещала подумать еще раз. А вы не столкнулись с ней на лестнице? Если не на лестнице, то в переулке-то точно столкнулись. А вы, Кардель? Вы не переменили точку зрения?
Кардель потянулся и тяжело сел на откидную скамью.
— Перестаньте, Эмиль. Вылезайте же в конце концов из своего угла. Как я могу знать, столкнулся я с вашей се-строй или нет, если я в глаза ее не видел? Может, расскажете хоть что-то про нее?
— Она самая старшая из нас… хотя, глядя на нее, этого не скажешь. И по части быстроты ума, думаю, даст сто очков и мне, и даже покойному Сесилу. У нас было… как бы вам сказать… некоторое расхождение во взглядах, но теперь все позади. Примирение достигнуто.