— Если бы ты все не забыла, то знала бы, что можешь быть ко мне сколь угодно несправедливой и жестокой — это не имеет ни малейшего значения. Никто не в силах повредить тот образ, что я ношу в сердце… твой образ, Консепсьон.

— Эстебанито, — ласково прошептала она.

И под чарами ее голоса валенсийский пейзаж растаял, а вместо него перед моими глазами засверкали воды Гвадалквивира, на чьих берегах мы с Консепсьон бродили, взявшись за руки и строя планы на будущее — на будущее, которому так и не суждено было наступить.

— Эстебанито, я очень рада, что ты здесь.

— До чего ж ты изменчива, Консепсьон!

— Нет, в такой грех я впала лишь однажды — когда вообразила, будто влюблена в Луиса.

Я промолчал, понимая, что она сказала это скорее себе самой, пытаясь разобраться в собственных чувствах.

— Я не сержусь на Луиса. Он такой, каким был и останется навсегда. Не его вина. Не имея мужества смотреть правде в глаза, Луис вечно тешит себя иллюзиями, все время пытается изобразить то, чем ему хотелось бы быть, и в конце концов так входит в роль, что и в самом деле чувствует себя героем. Только для этого приходится отбрасывать все, что портит образ. Знаешь, Эстебан, очень невесело жить рядом с человеком, который грезит наяву…

— Ты слишком сурова.

— Нет. Когда появился Пакито, мое существование обрело смысл. Этот неожиданно посланный судьбой сын стал для меня какой-то целью в жизни, но мальчик погиб из-за Луиса, из-за его трусости.

— Не забудь, что Пакито пошел на верную смерть ради него, а не ради тебя, Консепсьон.

— Я лишь еще больше сержусь на него за то, что он не оправдал доверия ребенка. Помнишь старуху Кармен, которая помогала мне по хозяйству в баррио на Санта-Крус?

— Смутно…

— Она была из Трианы и знала нас совсем маленькими.

— Ну и что?

— Однажды, разозлившись, Кармен сказала слова, которые уже много лет не дают мне покоя. Ты можешь искренне ответить на один вопрос, Эстебанито?..

— Обещаю.

— Старуха крикнула, что, не брось я тебя, ты стал бы великим матадором. Это правда?

— Думаю, что да, Консепсьон.

Теперь уже она сама взяла меня за руку и шепнула:

— Прости меня, Эстебанито мио…

Наступил вечер, необычайно мягкий даже для этого климата. Мы пили кофе и смотрели на звезды. Время от времени ветер доносил из Альсиры дыхание города, и от этого еще острее ощущался мир и уют деревенской жизни. Тогда я даже не догадывался, что переживаю едва ли не последние спокойные минуты в своей жизни. Сославшись на усталость, Консепсьон ушла, пожелав нам приятного отдыха. А я не без удовольствия узнал, что Луис и его жена уже много лет живут в отдельных комнатах.

— Я приготовил тебе сюрприз, Эстебан! — бросил Луис, когда затихли шаги Консепсьон.

— Правда?

— Подождем, пока Консепсьон уснет, и тогда я уйду. Потерпи еще полчаса, а потом поднимайся ко мне на чердак. Иди прямо по лестнице, ошибиться невозможно. Я устроил там все на свой вкус — Консепсьон никогда туда не переступала порога.

— А тебе не кажется, что это не самое удачное время для знакомства с твоим чердаком?

Луис улыбнулся.

— Именно там тебя ждет мой сюрприз, Эстебан!

Пришлось смириться. Минут через пятнадцать он ушел, решив, что жена, должно быть, уже легла.

— Значит, через полчаса, да?

— Договорились.

Я остался один и вдруг почувствовал облегчение. По правде говоря, я жалел о том, что приехал. Возможно, известие о том, что Луис и Консепсьон живут душа в душу, причинило бы мне страдания, но, когда оба они признались, что несчастливы, мне стало еще больнее. Во-первых, несмотря на всю мою пристрастность, приходилось признать, что далеко не вся вина была на совести Луиса. Во-вторых, я чувствовал, что Консепсьон ужасающе изменилась. Моя Консепсьон, та, что жила в Триане, никогда не была жестокой. А помимо всего прочего, мне не особенно нравилась моя собственная роль. О да, конечно, Валенсийский Чаровник сохранил и прежнюю гибкость, и ту несколько аффектированную элегантность, которая так пленяла публику, а меня изрядно раздражала. Но главное — удалось ли ему избавиться от страха? Ведь именно страх в значительно большей степени, нежели трагическая гибель Пакито, положил конец карьере Луиса, да так, что, не явись Амадео Рибальта, о возвращении на арену не могло быть и речи. Если Луис победил страх, я оказываю ему огромную услугу, но в противном случае могу невольно стать убийцей. Сейчас я еще могу отступить, позвонив в севильскую гостиницу «Колон» и сообщив дону Амадео, что священный огонь в Вальдересе угас и всякая попытка вывести его на арену неизбежно закончится фиаско. Но имел ли я право лгать тем, кто питал ко мне столь глубокое доверие? Имел ли я право предать нашу с Луисом дружбу? Вдруг для него возвращение на арену спасительно? А Консепсьон?.. Я не мог отказаться от возможности жить подле нее, когда снова займу свое место рядом с ее мужем. Желая как-то отделаться от терзавших меня мыслей, я встал, при свете зажигалки взглянул на часы и обнаружил, что полчаса, назначенные Луисом, истекли.

Я поднялся по лестнице, стараясь ступать как можно тише. Из-под двери Консепсьон на втором этаже не пробивалось ни лучика света. Очевидно, она спит, даже не подозревая о наших диковатых развлечениях. Я вскарабкался на третий этаж и, толкнув, как просил Луис, дверь на чердак, застыл на пороге, парализованный представшим моим глазам зрелищем. Прямо на полу Луис расставил несколько фонарей, и теперь в центре освещенного круга стоял Валенсийский Чаровник в полном парадном облачении. Держался он в той же позе, в какой запечатлели его афиши самых славных времен. Получилось так, словно я открыл дверь в давно минувшее: передо мной снова был тореро в белом, затканном серебром костюме, и лишь алые пятна галстука, пояса и чулок бросали кровавую тень на эту белизну. Надвинутая на глаза монтера [24] придавала взгляду глубину, которой ему всегда немного не хватало. Луис сохранил прежнюю красоту, и теперь я убедился, что, если его талант хоть чуть-чуть выше среднего уровня, он снова сумеет завоевать толпу. Вальдерес изучал мое лицо, стараясь определить, каково мое первое впечатление.

— Ну как, Эстебан? — с легкой тревогой спросил он.

— Фантастика, Луис! Ты и на день не постарел!

Смех его тоже звучал невероятно молодо.

— По-твоему, я еще могу поспорить с юнцами, о которых сейчас все говорят?

— Отвечу, когда увижу тебя на арене.

— Тут можешь не волноваться: ноги у меня по-прежнему ловки, а рука тверда. Правда, Эстебан, я еще способен прикончить не одного быка! Ты будешь рядом со мной?

— Неужто ты думал, будто я тебя покину?

Луис подошел и расцеловал меня в обе щеки. И я тут же представил себе Иисуса, целующего Иуду перед тем, как отправиться в Гефсиманский сад. Но ничто не омрачало радости Луиса. Он уже грезил о будущих триумфах и наградах.