Шрифт:
У таможни Винге внезапно бросился наперерез конному экипажу, чуть не угодив под копыта. Удары пульса отдавались в голове Карделя, как в медном котле, но это не помешало ему с полувзгляда оценить происходящее. В коляске уже были пассажиры, крупный мужчина и молодая женщина. Винге, задыхаясь и путаясь, умолял уступить ему экипаж — даже для Карделя его доводы казались бредом сумасшедшего. Кучер уже поднял кнут и замахнулся на Винге.
— Только попробуй! — зарычал Кардель, еле переведя дыхание. — Только попробуй! Я тебе этот кнут в жопу засуну, в горле будет щекотать! Так и проживешь остаток жизни — минут пять, думаю.
Ошеломленный перспективой кучер опустил кнут. Кардель повернулся к пассажиру.
— Мы не бандиты и не бродяги, — тихо и хрипло произнес он, памятуя, что от крика угроза страшнее не становится. Скорее наоборот. — Тут вот что… Если уже заплатили деньги, получите назад. Но прошу освободить коляску И лучше добровольно.
Не столько слова, сколько внешность Карделя произвели нужное впечатление. А может, и голос — тихий, с прорывающимся рычанием. Через две минуты тронулись в путь. Кардель не обратил ни малейшего внимания на пущенные вслед ругательства оскорбленного пассажира — тот, впрочем, выждал, пока коляска не отъедет на безопасное расстояние.
Винге устроился на козлах рядом с кучером, Кардель сзади. Напарник лихорадочно показывал дорогу.
— Быстрее, быстрее, — повторял он почти без перерыва.
Кардель заразился его нетерпением — время от времени вырывал кнут у кучера и щелкал над головами лошадей. Хлопки, к его удивлению, получались оглушительными, хотя он нигде и никогда щелкать кнутом не учился. Кучер даже протестовать не успевал — только грязно ругался. Потребовался весь его опыт, чтобы коляску не снесло в придорожную канаву.
До них донесся ритмичный звон: три удара — пауза. Три удара — пауза. Кардель прикинул: и по расстоянию, и по характерному звуку давно треснувшего большого колокола — церковь Ульрики Элеоноры. Они уже переехали мост на Кунгсхольмен, когда вступил колокол Святой Клары. Три удара — пауза. И там, и там засветились лантерны.
Вскоре они выехали за город. Дорога в темноте почти не видна, единственные опознавательные знаки — еле различимые заборы и изгороди. Оставалось надеяться, что не попадется какой-нибудь крутой поворот — тогда кучер точно не сможет справиться с лошадьми.
Небо впереди изменилось: тьма над холмами вдоль Ульфсундского пролива медленно наливалась сначала темным, потом все более ярким багрянцем. Облака, раньше невидимые, тоже медленно багровели. Постепенно дорога стала вырисовываться яснее, и кучер с облегчением выругался. Ветер изменился и донес явственный запах гари. Видимо, первым его почувствовали лошади — они обладают недоступным людям чувством опасности. Животные начали фыркать и оглядываться. Замедлили шаг, затрясли гривами, словно хотели предупредить хозяина, и в конце концов остановились. В темноте белки лошадиных глаз вспыхивали, как маленькие фонарики.
Даже оглушительные хлопки кнута не могли заставить их сдвинуться с места.
Кардель попытался было насесть на кучера, но тот только пожал плечами.
— Сам черт их с места не сдвинет. Почему? Сами, что ли, не видите…
Кардель хотел было вступить с ним в спор, но Винге уже бежал далеко впереди. Его уже почти не было видно, зато слышно: он то и дело натужно кашлял, вдохнув едкий дым, бродивший по лугу похожими на гигантские привидения клочьями.
Кардель кинул извозчику деньги, выругался на прощанье, помчался догонять Винге и чуть не налетел на него: тот выбежал на гребень холма и остановился как вкопанный. Даже здесь ощущалось жаркое дыхание пожара.
Хорнсбергет горел.
Полыхала чуть не половина крыши, стекла полопались, и из обугленных оконных рам, как из пасти дракона, вырывались языки огня.
Кардель, словно издалека, услышал свое имя. Винте призывал его остановиться. Но поздно: он со всех нот мчался к дому, петляя между яблонь, на которых уже начали сворачиваться и дымиться листья.
На секунду замер — остановил засевший в спинном мозге тысячью поколений унаследованный страх. Пламя лизало фасад, входная дверь валялась на земле — петли вырвало из сгоревшей рамы. За дверьми — холл… странно, там темно. Хотя пламя словно притягивало, ловило все пролетающие поблизости ветра, как ловит воздух задыхающийся человек, в холле тяга была почему-то меньше.
Кардель зажмурился, накинул куртку на голову, закрыл лицо руками и бросился в дом. Его мгновенно оглушил грозный рев огня, за которым можно было различить жалобное потрескивания горящего дерева и звонкие выстрелы лопающихся бутылок. Пузырящийся потолок над головой, точно он смотрит из глубины на поверхность моря.
В городе пожар называют «красный самец». Кардель видел этого красного самца и раньше, когда служил во флоте. Соседний фрегат загорелся, не выдержав совместного жара раскаленных русских ядер. Огонь — живое, злобное существо. Он ждет своего часа, притворяясь прирученным в печах и каминах, ждет долго и терпеливо. Ждет, когда можно будет разом собрать все долги и отплатить за все обиды.