Макар трёт переносицу и долго смотрит на погасший экран телефона. Потом разворачивает снимок ко мне. На нём молодая женщина в смешной вязаной шапке, надвинутой на самые брови. Она улыбается не фотографу, а кому-то за его плечом. Снимок старый, потёртый на сгибе; лицо осталось целым, будто пальцы каждый раз обходили его стороной.

— Лена. Моя жена, — произносит он негромко и поправляет фотографию, лежащую чуть наискосок.

Я подозревала, что у его страха есть имя, и всё равно готовой не оказываюсь. Он разворачивает снимок ещё немного; пальцы выдают то, чего он не позволяет лицу.

— Расскажешь о ней? — прошу я, переводя взгляд со стола на его лицо.

— Мы познакомились, когда я учился в училище. Она приезжала к подруге. Я целый вечер старался сказать что-нибудь умное, а в итоге помог донести сумки и забыл спросить номер, — рассказывает Макар, и у него едва заметно меняется рот, будто он помнит, как тогда над собой ругался.

Он рассказывает, что Лена покупала чашки по одной: целый сервиз казался скучным. Что всегда мёрзла и забирала его свитер. Я смотрю на смешную шапку, и женщина с фотографии становится ближе; наверное, ещё и сердилась, когда он задерживался.

— Через год поженились. Я тогда решил, что всё устроилось. Служба, дом… Даже смешно, как легко это было решить, — продолжает он, проводя ногтем по белому краю снимка.

Он замолкает. Я почти спрашиваю, не принести ли воды, лишь бы встать, но заставляю себя остаться.

— Она погибла пять лет назад. Была на седьмом месяце. Мы ждали сына, — говорит Макар, уже не глядя ни на меня, ни на фотографию.

Лампа слегка гудит. Никогда раньше не замечала этого звука, а теперь он кажется невыносимым. Хочется выключить её, остановить время, сделать хоть что-нибудь, чтобы не сидеть с пустыми руками. Вместо этого я кладу ладонь на стол рядом с его рукой. Не сверху. Пусть возьмёт, если захочет.

— Я был на задании. Дом попал под обстрел. Когда доехал, спасатели уже работали, но до нашей квартиры ещё не добрались, — продолжает он тихо, с остановками, будто выбирает, какую часть воспоминания сможет вынести вслух.

Я смотрю на его пальцы. На костяшках светлеют старые следы, которых раньше я не замечала среди других шрамов. Макар сжимает руку, словно тоже вспоминает о них.

— Я помогал разбирать. Звал её, хотя мне уже говорили… Я нашёл её сам. Она была мёртвая, Вера. И он тоже, — заканчивает он, выдохнув последние слова почти беззвучно.

Придвигаю стул. Ножка скребёт по полу, и от нелепого шума хочется заплакать. Макар поворачивается ко мне; у него такое лицо, что я сразу забываю приготовленные слова.

— Ты не обязан рассказывать дальше, — произношу я и протягиваю ему руку.

Он берёт её слишком крепко. Потом замечает это, ослабляет пальцы и вдруг прячет лицо в мою ладонь. Я встаю, обнимаю его за плечи. Макар сначала застывает, словно прикосновение застало его врасплох, а потом наклоняется ко мне. Его дыхание сбивается. Он пытается выровнять его, сердится на себя, и от этого становится только хуже.

— Я должен был вывезти её раньше. Не ждать, пока всё станет совсем плохо. Мы говорили об этом, я обещал разобраться с дорогой, — выговаривает он мне в кофту, цепляясь за ткань у талии.

В голове всплывают чужие утешения, которые мне говорили после смерти мамы. Она не мучилась. Так лучше. Держись, ты молодая. Я ненавидела каждое, хотя понимала, что люди хотят помочь. Теперь сама стою в нескольких словах от такой же бесполезной жестокости.

— Я не знаю, что тогда можно было сделать. Меня там не было, — отвечаю я, гладя его по затылку.

Он поднимает голову. В мокрых глазах мелькает удивление, и я глажу его щёку, не зная, что ещё сказать.

— Но ты поехал к ней, как только смог. Ты искал её. Ты любил их, Макар, — добавляю я, удерживая его лицо ладонями, чтобы он видел, что я не просто заполняю тишину.

Он дышит тяжело, с приоткрытым ртом, будто только что вернулся с долгого подъёма. Я убираю со стола пустую чашку, наливаю воды из бутылки. Стакан он принимает обеими руками. Я опускаю глаза: ему явно неприятно, что я смотрю на дрожащие пальцы.

— Когда тебя нашли под завалом, я увидел её. На секунду, но хватило, — признаётся Макар, опуская стакан на стол.

От его слов внутри неприятно холодает. Мне хочется спросить, кого он видит теперь, когда целует меня. Вопрос постыдный рядом с таким горем, но он возникает, и я ничего не могу с ним сделать. Макар замечает, как меняется моё лицо.

— Ты другая. Я не потому с тобой, что хочу что-то вернуть, — говорит он, проведя большим пальцем по моему запястью.

Я киваю не сразу. Вспоминаю наши споры, его редкий смех, то, как слушал мой рассказ о женщине с записной книжкой. Тогда он смотрел именно на меня.