Папа приносит тарелку супа прямо в комнату. Обычно за еду возле компьютера он меня ругает; теперь подстилает полотенце на стол и ставит рядом хлеб. От этой уступки становится стыдно за каждое моё прежнее раздражённое «потом поем».

— Расскажешь, что произошло? — спрашивает он, присаживаясь на край стула и стараясь смотреть на меня спокойно.

— Расскажу. Только сначала можно в душ? — прошу я и касаюсь волос, которые, кажется, навсегда пропахли чужим дымом.

В ванной долго стою перед зеркалом, пока вода нагревается. Плечо выглядит терпимо, синяк на голени начал желтеть. Когда раздеваюсь, вспоминаю руку Макара, придерживающую ворот моей футболки, и невольно закрываю глаза.

Вечером рассказываю папе об обстреле, о детях, о дороге. Про Макара сначала получается скупо: командир, вывел, помог. Отец слушает, не перебивая, и только раз спрашивает фамилию. Я произношу её слишком мягко. Сама слышу и замолкаю.

— Громов, значит, — повторяет папа, отводя глаза к окну. — Хорошо, что он рядом оказался, — добавляет после паузы, а я киваю так быстро, что снова начинает болеть голова.

Первую ночь дома сплю с включённой лампой. Папа заглядывает, думает, что я уснула с книжкой, и тянется к выключателю. Я останавливаю его. Не объясняю, просто прошу оставить. Он гладит меня по волосам и уходит, прикрыв дверь неплотно, как делал, когда я была маленькой и боялась темноты в коридоре.

Утром идём на осмотр. Мне меняют повязку, назначают контроль, повторяют про отдых после сотрясения. Вернуться к обычным занятиям можно будет по самочувствию. Про поездки я пока не спрашиваю, боясь выдать себя.

Проходит несколько дней. Я восстанавливаю телефон, отвечаю координатору центра, передаю сведения о том, что видела. Ничего не публикую сгоряча. В заметках слишком много чужих лиц и подробностей, которые мне доверили не для того, чтобы они немедленно оказались в блоге. Раньше я думала, что главное — успеть рассказать. Теперь перечитываю и понимаю, что иногда важнее сначала спросить разрешения.

Макар не звонит. Каждый раз, когда экран загорается, успеваю обрадоваться прежде, чем вижу имя. Он мог бы передать просьбу через центр, если бы захотел. Перебираю оправдания, в которые сама уже не верю.

Я выхожу в магазин, встречаю соседку, пытаюсь поработать над текстом для редакции. Всё получается медленнее прежнего. Усталость накатывает среди дня, громкие звуки раздражают, а ночью в голове прокручивается утро в доме. Не наша близость, хотя её я тоже вспоминаю, а его пальцы на застёжке часов. Тогда уже нужно было понять, что он собрался уходить.

Папа замечает, что я плохо ем. Предлагает пригласить подругу, потом осторожно спрашивает, не хочу ли поговорить с человеком, который помогает пережившим такое. Я собираюсь отрезать, что со мной всё нормально, и останавливаюсь. Слишком часто слышала эти слова от Макара. Со стороны они, оказывается, совсем не успокаивают.

— Дай мне немного времени. Если не станет легче, я сама попрошу, — отвечаю я и придвигаю к себе тарелку, чтобы он перестал смотреть на неё с отчаянием.

— Я могу дать время. Не могу догадаться, если ты молчишь, — говорит папа, снимая очки и потирая переносицу.

Тут я срываюсь: спрашиваю, почему меня обязательно нужно чинить, как его машину. Папа поднимает голову, и по лицу видно, что попала больно. Становится ещё хуже.

— Прости, — выдавливаю я, сминая салфетку в ладони. — Я сама не понимаю, что со мной делать, — признаюсь после паузы и смотрю на чашку, лишь бы не видеть его обиды.

— Скучаешь по нему? — спрашивает отец неожиданно тихо и ставит очки на стол.

Я киваю. Теперь уже бессмысленно перечислять причины, по которым можно скучать по человеку, сохранившему тебе жизнь. Папа не об этом спрашивает, и я не об этом молчу.

— Он знает? — уточняет он, терпеливо дожидаясь, пока я подниму глаза.

— Да. Только решил, что мне будет лучше без него, — отвечаю я и слышу, как жалко звучит эта короткая версия всего, что произошло.

Папа долго молчит. Потом спрашивает, сколько Макару лет, есть ли семья. Я знаю возраст и то, что он сейчас один; о прошлом почти ничего. Самой становится неуютно от того, как мало могу рассказать. В госпитальных коридорах и под обстрелами люди узнают друг друга очень быстро, но не во всём. Я видела, как он ведёт себя, когда страшно, и не знаю, как разговаривает за спокойным завтраком.

Макар

О посетительнице сообщают, когда я возвращаюсь с совещания. Дежурный произносит фамилию, потом добавляет, что девушка ждёт в приёмной, и я перестаю застёгивать куртку.

Около двух недель я представлял, что скажу, если она позвонит. Теперь иду от рабочего корпуса к приёмной и не могу собраться с мыслями. Сбавляю шаг только перед входом.

Вера поднимает голову. Она сидит на стуле, поставив рюкзак между ботинками, и держит в руках сложенную бумагу. Волосы чистые, собраны кое-как; на щеке отпечаток от дороги или от собственной ладони. С виду почти такая, какой я её помню. Только сейчас она замечает меня и мгновенно выпрямляется, будто приготовилась, что начну ругать.