Забегаловка «У Хрона» была архитектурным недоразумением, прыщом на гладкой коже Сектора. Она пряталась в тупике между двумя огромными охладительными башнями, которые гудели так низко, что звук переходил в чистую дрожь в коленях.

Внутри царил полумрак, густой, как отработанное масло.

Рашпиль сидел в самом дальнем углу. Перед ним на столе лежала «Зуботычина» — гитара, собранная из обломков штурмовой винтовки и деки старого контрабаса, усиленная медными жилами из распределительного щита Небесной Канцелярии. Рафаэль — хотя это имя он ненавидел так же сильно, как чистые простыни — методично возил ржавым напильником по своему нимбу.

«Вжих. Скрежет. Вжих».

Золотая пыль оседала на его грязных пальцах, смешиваясь с машинным маслом. Раньше этот нимб сиял так, что слепил праведников. Теперь он напоминал шестерню от мусоровоза, которую долго грызли крысы.

— Ты его до дыр протрешь, Раф, — подал голос Сквозняк.

Бывший хранитель ключей сидел напротив, лениво перебирая свою связку. Каждый ключ на кольце был не просто железкой — это был доступ к чьей-то тайне, к запертому складу или к чьей-то судьбе. Сквозняк подкинул связку, и та отозвалась тонким, издевательским звоном.

— Пусть стирается, — буркнул Рашпиль, не прерывая работы. — Слишком много святости в голове мешает брать чистые аккорды. От неё звон в ушах, понимаешь? Стерильный такой, правильный. А мне нужен песок. Мне нужен скрежет.

В центре стола, занимая всё пространство, сидел Мазут. Бывший архангел Уриил теперь больше походил на гору антрацита, облаченную в кожаный жилет. Его огромные кулаки покоились на столешнице из двери банковского хранилища, и под их тяжестью сталь медленно, но верно прогибалась. Перед ним стояла тарелка с тем, что Хрон называл «стейком».

— Хрон! — пробасил Мазут, и от его голоса стаканы на полках жалобно звякнули. — Почему эта «Подозрительная Личность» в моей тарелке на меня так смотрит?

Из-за стойки высунулась голова хозяина заведения. У Хрона было три глаза: один смотрел в вечность, второй — на неоплаченные счета, а третий, мутный и желтый, постоянно следил за дверью.

— Она не смотрит, Мазут, — хрипло отозвался Хрон, вытирая руки о фартук, который сам по себе мог служить химоружием. — Она оценивает, достоин ли ты её съесть. Это спецпредложение для «Апёздолов». Стейк мариновался в «Чистом Гневе» три дня. Запивка — «Эфирный Самогон». Девяносто девять децибел крепости. Один глоток — и ты начнешь слышать цвета. Два — и ты начнешь ими командовать.

Мазут хмыкнул, взял вилку, которая в его лапище выглядела как иголка, и вонзил её в кусок мяса. Мясо издало тихий, почти неземной стон.

— То, что нужно, — одобрил великан.

Ги Енна, сидевшая чуть поодаль, на краю стола, даже не шевельнулась. Она была занята делом: через окуляр своей «Геенны-7» она рассматривала муху, застывшую на стене. Её палец лежал на спуске — нежно, как на клавише пианино. Снайперша в этой банде была голосом разума, но только в том случае, если этот разум хотел кого-то прикончить с дистанции в полмили.

— Зря вы здесь светитесь, — раздался скрежещущий голос из-за соседнего стола.

Там сидел тип в рваном скафандре. Его шлем был покрыт сетью трещин, сквозь одну из которых он отчаянно пытался просунуть сигарету. Дым лениво струился из-под гермошлема, создавая вокруг него нимб из канцерогенов.

— Архитектор выставил за ваши головы награду, — продолжал он, не оборачиваясь. — «Вечный Абонемент в Рай». Безлимитный нектар, облака с подогревом и хор херувимов по утрам. За такую цену любой в этом Секторе продаст вас быстрее, чем успеет моргнуть.

Рашпиль наконец отложил напильник. Звук стих, и тишина в забегаловке стала такой тяжелой, что её можно было резать ножом.

— Абонемент в Рай? — Рашпиль криво ухмыльнулся, обнажая зубы. — Это там, где нельзя ругаться матом и нужно ходить строем? Передай Архитектору, что у нас уже есть билеты. В первый ряд. На его собственные похороны.

Он вскрыл банку «Мазутной Горчицы» — густой, черной жижи, которая пахла как пожар на нефтебазе.

— Слышь, Мазут, передай-ка «Гнев»... Нужно приправить этот вечер.

Мазут не успел протянуть бутыль.

Входная дверь не просто открылась — её вырвало с корнем вместе с куском бетонной стены. В проем ввалился тяжелый белый свет, от которого заслезились глаза. Стерильный, бездушный, карающий свет Порядка.

На пороге стояли «Санитары Реальности». Но это были не обычные мелкие ластики, которые подтирали граффити на стенах. Это была «тяжелая артиллерия» — Стиратели-Прессовщики. Огромные двухметровые кубы из матового белого пластика, под которым угадывалась мощь гидравлических поршней. Вместо рук у них были многотонные прессы, покрытые запекшейся пылью тех, кто пытался говорить слишком громко.