Степанов Анатолий
Шрифт:
Казарян проследовал за ним, Ларионов — в ванную, затем в ванную удалился Смирнов, а генерал, сняв и аккуратно повесив на спинку кресла мундир, расположился в кресле, в ожидании и от нечего делать пощелкивая подтяжками.
А время шло. Прекратив щелкать, Ларионов недовольно осведомился:
— Скоро вы там?
Устроились наконец на кухне. Все. Крепчайший чай после бессонной ночи — единственное для москвича спасение. Генерал взмок лицом, Смирнов раскраснелся, тем самым выявляя следы побоев, у Казаряна щетина на щеках отчетливо приобрела сероватый оттенок.
— Хорошо! — прикончив вторую чашку, понял Ларионов, сладострастно постанывая.
— Так что ты от нас хочешь, Сережа? — взял быка за рога Смирнов.
— Вот прямо так и сказать? — генерал откинулся на стуле и опять выстрелил дуплетом из двух подтяжек.
— Именно, — подтвердил Смирнов, а Казарян позволил себе объяснить: Здесь не пальцем деланные, генерал.
— Уж что, что, а это я знаю! — согласился с ним Ларионов и вдруг решился: — А что, ребятки, у вас нет желания навестить его в последний раз?
— Есть, — сказал Алик и добавил: — Тем более что на субботу мы приглашены.
— А вы сегодня, чего тянуть? — отвечая Алику, генерал обращался к Смирнову: — И прямо сейчас, пока он надеется еще, а то, как к восьми машина не придет, он просечет все до конца. Который у нас час?
— Полшестого, — ответил Алик, глянув на кухонную кукушку.
— Прелестно! — обрадовался Ларионов. — Полчаса здесь еще можете прокантоваться, привести себя в божеский вид, а за час, к семи, доберетесь. Да, дачка-то в водоохранной зоне, заезжайте туда со стороны Пирогова, на тамошнем посту будет вам пропуск. А уж к девяти я и сам постараюсь быть. Договорились?
— Да, — решил Смирнов.
— Тогда я пойду, — генерал с облегчением поднялся. — Мне бы за эту пару часов Ферапонтова успеть растрепать…
— Ты поспокойнее с ним, Сережа, — посоветовал Смирнов. — Не дави. Что надо, он и сам тебе скажет, деваться ему некуда. А разозлишь — замолчит, это тебе не урка рваная.
— Знаю, Саня, все знаю, — быстро заверил его Ларионов и двинул из кухни. И уже из коридора: — Будьте здоровы!
Помылись, побрились, переоделись и ровно в шесть отправились в дорогу. Заправились по соседству, через бульвары выехали на Сретенку.
— Господи, опять Ярославка! — зарыдал-таки Казарян.
— На Осташковское свернем, — успокоил его Алик.
Свернули на Осташковское, пронырнули под Кольцевой, проехали верст пяток: и сюрприз — окружила всепроникающая вонь образцового свинохозяйства.
Мелькнуло страшное, как лес после атомной бомбардировки, бесчисленное семейство антенн на растяжках — хозяйство радиоглушителей, дары карьеров, заполненных водой, появилось и водохранилище с пансионатом на том берегу. Попрыгали на железнодорожных путях и въехали наконец-то в лесок. Потом поля, деревня, опять поля, и вновь деревня…
Человек в форме у шлагбаума вежливо поинтересовался:
— Кто из вас товарищ Смирнов?
— Я, — отозвался Смирнов и протянул паспорт.
— Проезжайте.
Вот здесь уже было по-настоящему лесное существование. Холмистая, как по волнам, дорога шла сквозь райские кущи, не измученные присутствием человека. Проехали по плотине, сдерживающей чистейшую воду, вновь ввинтились в ровно посаженный лес, и опять плотина.
Люди на плотинах, получив соответствующую информацию, понимающе брали под козырек.
— А зачем мы все-таки к нему едем? — запоздало спохватился Казарян. Злорадствовать?
— По его приказу убивали. По его приказу пытались убить меня. Я хочу знать: ради чего? — ответил Смирнов.
— Сорок лет я знаю его. Я сидел с ним за одной партой в школе, я сдавал за него экзамен на приемных в институте, я помогал ему, и он, кстати, помогал мне. Я думал, что это — честная товарищеская взаимовыручка, а оказалось, что я втянут в скверную игру "ты — мне, я тебе". Я всю жизнь не мог ему ни в чем отказать, как ни старался, ощущая скрытую неправедность наших отношений. Сегодня я откажу ему в праве жить, — сказал Алик.
— И вознесся меч карающий, — резюмировал Казарян.
В начале крутого спуска к неохватной воде хранилища стояла вилла, окруженная низким кирпичным бордюром и высокой, хорошо постриженной живой изгородью — туя, что ли?
— Все, как у больших: плоская крыша в двух уровнях, солярий, вольные террасы… Калитка была открыта, и дверь на террасе, ведущая в дом, распахнута на обе створки.
Господи Иисусе, чудно под Москвой,
В Рузе и Тарусе, в дреме луговой,
— ни с того ни с сего прошептал напамять Алик.