Я прибываю последним. Вокруг алтаря, высокого камня с начертанными символами, уже стоят три неподвижных фигуры. Я приземляюсь бесшумно и замираю, втягиваюсь в ритм, подчиняюсь общему обмену энергией.

— Приветствую тебя, Аир, — женщина справа от меня делает шаг вперед, слегка склоняя голову. У нее плавные, исполненные чувственной грации жесты, длинные золотисто-каштановые волосы струятся до самых колен, а глаза сверкают изумрудной зеленью. Это Терра, смотрительница земли.

Затем в обряд вступает мужчина слева. Игнис, смотритель огненной стихии. От него исходит тяжелая грозная волна и, хотя я знаю, что он для меня не опасен, невольно концентрируюсь на потоке его силы. В своем человеческом воплощении он — высокий, смуглый, с подвижными черными глазами и резкими чертами лица. От него так и пышет жаром.

Последней выступает женщина напротив. Акве, водная смотрительница. После Игниса ее приближение должно было быть успокаивающим, но от нее просто веет холодом. Она порывистая и переменчивая так, что я даже не могу толком определить, как она выглядит. Ее длинные волосы живут отдельной жизнью, то сплетаются в жгуты, то окутывают свою владелицу подвижным покрывалом. Замечаю только, что кожа у нее очень бледная.

С церемонией проблем не возникает — я всего лишь повторяю слова и жесты за остальными. После обмена приветственными речами наступает время оказать почести Сомнии. Каждый со своей стороны приближается к алтарю и, не снимая, кладет свой знак в углубление начертанных рун, благо цепочка достаточно длинная, а круг алтаря находится на уровне плеч, чтобы не пришлось изгибаться в нелепом поклоне.

Как только все знаки вложены, алтарь наливается зеленым, красным, синим и белым. Цвета смешиваются, как и наши стихии, центр круга вспыхивает ярко-серебристым, и столб этого света уносится ввысь, где в крыше храма оставлено отверстие. В тот же миг на небо восходят обе луны и, каждая со своей стороны, наполняют храм нежным сиянием.

— Стихии изначальные принимают нашу власть. Сомния принимает наш обновленный союз, — торжественно произносит Терра.

Интересно, почему она ведет обряд, успеваю подумать я, и тут же понимаю — должно быть, по праву старшей. Я уже перестал гадать, откуда приходит ко мне информация, но понимаю, что Акве, как и я живет здесь свою первую, человеческую жизнь, в то время как Игнис и Терра — древние, чье время уходит в головокружительную тьму прошлого. Терра тем временем речитативом произносит нечто, напоминающее молитву. Мы послушно повторяем. Я ведь еще не знаю этого языка, но смысл постигаю: хвала великому Творцу, создавшему мир, и его венценосной супруге; благодарность за оказанную честь и обещание следить за стихиями изначальными.

Венцом же церемонии (я предвкушаю это с легким трепетом) становится наш переход в стихийное состояние и раскрытие друг перед другом как доказательство того, что мы не замышляем дурного. Меня захлестывает холодной энергией воды, обжигает огненной струей, но тут же овевает целительной лиственной прохладой. Мы кружимся, смешиваясь и растворяясь, танцуя вечный танец торжества жизни.

И разлетаемся, не прощаясь. Собираем себя заново, отпускаем чужое, напоследок касаясь энергетическим потоком, и возвращаемся каждый в свою стихию. Если бы я и хотел узнать о других, то человеческие посиделки и болтовня не дали бы мне больше, чем я получаю сейчас, когда во мне, в каждой частичке моей души живет память и боль, время и торжество, все, что когда-то творилось со стихиями этого мира. Теперь мне все это доступно для постижения и принятия. И теперь у меня уйма времени, чтобы дать своей человеческой ипостаси собраться с мыслями.

Когда я улетаю, последний из всех, Храм Сомнии медленно растворяется в пространстве, скрываемый бледной завесой, и вот уже ничего не остается, только две струящихся лунных дороги на темной океанской глади.

Глава 5

НИРА

Ночь не принесла облегчения. Уверена, Сомния пошлет мне знак, вот только уснуть я так и не могу. Плачу, уткнувшись лицом в подушку, чтобы не потревожить маму. И, едва рассветает, сразу ухожу в храм, потому что знаю, что не выдержу и расскажу ей все.

Жрица встречает меня на ступенях. Я хочу поведать ей о Габи, но что-то сдерживает мой порыв, ведь тогда придется вернуться к разговору о знамении, о том, что я оказалась права, а она ошиблась, провозгласив ложное решение и, тем самым, отправив на смерть столько людей. Не нужно быть исполненной мудрости, чтобы понять, что это повлечет за собой лишь недовольство. Поэтому я лишь складываю ладони в ритуальном приветствии и проскальзываю мимо.

— Азе заболела, — несется мне в спину. — Ступай и отнеси ей мазь из остросонника, она в хранилище.

Я замираю. Мазь, которая осталась в изголовье кровати Габи. Я была так шокирована его исчезновением, что забыла ее вернуть.

— Нира, ты слышишь?

— Да, конечно, — отвечаю я как можно смиреннее.

Азе живет на соседней улице. Я могу по пути незаметно заскочить к Габи, забрать мазь и отнести ее Азе. И никто ничего не узнает. Я иду в хранилище, стою там ровно столько, сколько нужно, и возвращаюсь, завернув в шаль первый попавшийся сосуд такого же размера. В ритуальной зале еще чадят факелы, и стоит тяжелый густой запах. Странно, разве после нашего посвящения проводили еще какой-то обряд? Я не сразу вспоминаю, что это, а вспомнив, бросаю взгляд на алтарь. Так и есть, он залит темным. Что же случилось сегодня, если жрица решилась на жертву, и кто из собак отправился под нож?

Жрица при моем появлении не произносит ни слова. Я торопливо прохожу мимо, и ее взгляд жжет мне спину. Или это просто солнце набирает силу?

Во дворе Габи ничего не изменилось, все тот же разгром в доме, но теперь, при дневном свете я замечаю еще и многочисленные следы на песке. Значит, он не сам смог уползти к морю, его все же забрали, но кто и куда? И зачем? К жрице обратиться я не решусь. Куда же мне идти? К старейшинам? Но что я им скажу, если самого Габи нет? Поверят ли мне, если Сомния обещала светлый путь и срок возвращения каравана еще не вышел. Маме я сказать не могу. От кого угодно, но только не от меня она узнает о смерти отца!